ББК 63.3(4/8) М74 Ответственный редактор Э. О. Берзин Рецензенты Н. Я. Эйделыиан, М. Д. Лордкипанидзе Художник К. А. Сошинская Можейко И. В. М74 1185 год. Восток — Запад. М. Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1989. 524 с. с ил. В книге в увлекательной форме дана панорама истории Азии и Европы копца XII в. Взяв за отправную точку 1185 г., в котором произошли события, описанные в «Слове о полку Игореве», автор вводит читателя в мир, богатый бурными событиями и яркими человеческими личностями,— мир князя Игоря и Владимира Галицкого, Шота Руставели и Низами, Ричарда Львиное Сердце и Чингисхана, грузинской царицы Тамары и рыцарей-крестоносцов. Автор нашел прием, позволивший ему увязать события в разных странах — от Тихого до Атлантического океана: он как бы дви5котся по Великому шелковому пути и показывает читателю жизнь людей и целых народов, которые, может быть, не знали о существовании друг друга и тем по менее были связаны невидимой нитью торговых и культурных контактов. 0503010000-002 М—013(02)-89—Без объявления ББК 63.3(4/8) (g) Главная редакция посточной литературы издательства «Наука», 1989 СОДЕРЖАНИЕ Вступление ...... ,.....».•- § Часть I. Истоки............... JJ Выдуманный король............ у Лики живого бога............. -у История одной вражды........... '" Смерть тирана.............. !)8 Голодный волчонок............ ^ Мертвый город.............. ^8 Часть II. Мир ислама............. №5 Госпожа Инандж-хатун........... '37 Старец горы............... ^52 Отшельник из Гянджи........... 1°0 Часть III. Между двух миров.......... -17 Крестоносцы и сарацины.......... 219 Интриги византийского двора........ 251 Царида и поэт.............. -30 Часть IV. Русь................ '509 Бурная молодость князей.......... рЧ Князь Игорь против хапа Кончака...... '}j0 Неспокойный Галич............ ^'1 Часть V. Запад................ ;if35 У берегов Балтики............ 367 Тщетные походы............. :$5 Шуба для нищего............. 406 Осень короля............... 448 Часть VI. Запад против Востока......... 459 Последняя ошибка Барбароссы........ '|61 Кто боится карлпка............ ''83 «Великий мальчик» ............ 499 Заключение................. 522 ВСТУПЛЕНИЕ История стран и народов подобна рекам. Эти реки текут по времени, становясь шире, принимая притоки, проносясь порой d стремпипах, а ипогда разливаясь. Между реками — водоразделы. С ходом времени, а может быть, из-за того, что реки делаются шире, расстояния между ними уменьшаются. Возможно, в будущем реки сольются в общий океан. И тогда будет просто Человечество. Изучение истории обычно построено как путешествие по той или ипой реке. Мы словпо исследуем особенности ее течения, состав воды, смотрим, как часто мелькают по берегам верстовые столбы дат. Заглядываем через водораздел мы чаще всего тогда, когда народы сражаются, когда армии вторгаются на чужие территории. Но наступил мир, миновало наводнение, и снова река вошла в берега. Человечество, хотя и разделенное па пароды, движется по своим рекам синхронно. Из этого образа возникло желание нарушить привычный ход путешествия. Возникло оно случайно. Читая один исторический труд, я увидел знакомое имя — Владимир Галицкий. Персонаж оперы о неудачливом князе Игоре. В труде говорилось, что, враждуя с галицкими боярами, Владимир обратился за помощью к императору Священной Римской империи Фридриху Барбароссе и тот помог князю. Фридрих же спешил на юг, к Иерусалиму, чтобы встретиться там с Ричардом Львиное Сердце. И тут мне пришло в голову, что я, историк, никогда не задумывался над тем, что Ричард Львиное Сердце и князь Игорь были современниками и имели общих знакомых. Я, конечно, должен был знать, что они современники: для этого достаточно было вспомнить даты их жизни, но, так как эти люди были обитателями разных речных долин, в сознании ояи не связывались. Подобпое заблуждение невозможно, когда вспоминаешь, к примеру, о Кутузове и Наполеоне, Пушкине и Байропе, Эйнштейне и Боре. За последние сто-двести лет водоразделы значительно сузились, н, чем ближе к современности, тем яснее общее движение истории. Но про- двинемся в прошлое, к истокам рек,— там, если еще раз обратиться к придуманному мною образу, реки разделены горами и дремучими лесами. Впрочем, так ли уж были непроходимы водоразделы? Мы спесивы. Мы горды тем, что пользуемся телефоном и смотрим телевизор, можем долететь за несколько часов от Москвы до Нью-Йорка, а подняв глаза к небу, видим спутник Земли. От этого проистекает в оиределенной степени недоверие к нашим предкам. Мы с сомнением относимся к их знаниям и их мыслям. У них же не было телефона! В этом отношении любопытен феномен инопланетных пришельцев. Еще сто лет назад никому не приходило в голову ставить под сомнение искусство строителей древнего Егинта и Ливана, астрономические познания народа майя или выучку индийских металлургов древности, создавших железную колонну близ Дели. Но в последние десятилетия появилось множество теорий, авторы которых, ссылаясь на эти великие достижения наших предков, утверждают, что некогда Землю посещали инопланетяне. Популярность таких теорий объясняется, на мой взгляд, двумя причинами. Первая не имеет отношения к теме этой книги. Она касается области массового сознания, массовых суеверий: джинны и ведьмы, лешие и привидения в наш трезвый век переоделись в паукообразные одежды и превратились в экстрасенсов и пришельцев из космоса. Вторая причина нам ближе. Она кроется в неправильно понимаемом смысле прогресса. Прогресс технологический, прогресс социальный еще не означает прогресса умственного. Объем мозга человека со времен кроманьонцев не изменился, принципы его функционирования — тоже. Менялись образ мышления, отношения с окружающим миром, но не уровень индивидуального сознания. Леонардо да Винчи был бы великим ученым и художником и сегодня. По иное бы изобретал и иные полотна писал. В древнем мире избыточный продукт использовался, по современным меркам, нерентабельно. Возвеличивая правителя или бога, подданные строили громадные гроб-пицы л храмы, не пмаипнс утилитарного (с нашей точки зрения) назначения. Однако ото не означает, что человечество, продвпнувпшгь по пути прогресса, перестало возводить гигантские сооружения во славу гордыни и тщеславия. Просто процент от общих сил общества, уходящий 6 на это, резко спизился. Талантливый экспериментатор давних веков не мог заняться ядерными реакциями, но сфера применения для его таланта существовала: он рассчитывал пирамиду Хеопса или фундамент .храма Дианы Эфесской. Мыслитель лог провести жизнь. доказывая возможность размещения двадцати ангелов на острие иглы, и делал это очень талантливо. И бессмысленно (с нашей точки зрения). Но таков был осознанный социальный заказ. Когда же мы сегодня распространяем торжество технологического прогресса па нею умственную деятельность человека, неизбежно возникает убеждение в том, что мы умнее наших предков. На такой почве вымыслы сторонников инопланетного происхождения памятников земной цивилизации дают быстрые и пышные всходы. Плиты в основании Баальбек-ского храма весят тысячу тонн,— разумеется, наши предки никогда не смогли бы дотащить их до места. Ведь даже нам это сложно сделать. Значит, тут побывал добрый инопланетный дядя. Колонна в Дели не ржавеет тысячу лет? А у меня автомобиль па третий год поржавел. Значит, добрый инопланетный дядя отлил эту колонну. В Южной Америке, в пустыне Наска, кто-то когда-то изобразил громадные фигуры животных. Увидеть их целиком можно только с неба. Значит, их делали пришельцы или для пришельцев. И так далее... И начинается грабеж собственного прошлого. Прошлого, в котором строители знали и умели очень многое, располагая к тому же практически не ограниченными резервами мускульной силы рабов. Им приказывали создавать великие сооружения. И они столетиями отрабатывали приемы и методы такого строительства — и были притом не глупее нас с вами. Металлурги прошлого тоже умели многое. Мы до сих пор стараемся открыть секрет булат-пой стали, пользуясь тончайшими лабораторными методами. Металл был нужен для войл. Железо в Ипдии было в древности дешевле, чем в Европе, но и там оно было очень дорого. Спесь очередного тирана могла удовлетворить шестиметровая колонна из железа. И он приказал ее сделать. А специалисты тогда были. Только не инопланетные, а обыкновенные. О нетленпости колонны в Дели много говорят. Но лишь недавно металлурги обнаружили, что она не литая, а склепана из кусков, что металл в ней вовсе не чистый, что подземная часть колонны проржавела на глубину десяти сантиметров, что кусочки металла, отрубленные от колонпы и перенесепные в места с более влажным климатом, благополучно и быстро корродировали. Размышлепия о людях и талантах прошлых веков привели меня к желанию не только заглянуть в те времена, но и нарушить закон плавания но рекам: пересечь водоразделы, шагая поперек течения рек, то есть оставаясь в пределах узкого отрезка времени. Мне захотелось увидеть и показать читателю мир одного года (или нескольких лет), но не сегодняшний и пе близкий нам по времени, а отдаленный, тот самый мир, к которому мы испытываем чувство снисходительности, мир, в котором не пользовались телефоном. Мне захотелось показать читателю, что великие мыслители и художники, воины и поэты далекого прошлого были частицами человечества, пусть и разделенного горами и лесами. Мне захотелось показать, что деление истории народов на изолированные потоки — условность и что картина мира в целом пе только иптересна, но и поучительпа. Для тех же, кто пе любит историю за то, что в ней мпого дат и их надо зубрить, я сделаю большую поблажку. Дата будет одна: мир такого-то года. Следующий этап, предшествовавший работе над этой книгой, заключался в решении нелегкой задачи: какой год избрать? Мир расцвета античной культуры? В нем есть явная неуравновешенность. Мы многое знаем о древней Греции, о Риме, зато мир за их пределами, за исключением Китая, где существовала традиция летописания, малоизвестен; к тому же во многих частях Земли в силу неравномерности развития цивилизаций социальные общества лишь пачииали зарождаться. Л это значит, что путешествие через водоразделы будет относительно коротким. Мир после падения Римской империи? Это мир взбаламученный, мир движения народов, неустойчивый и почти лишенный письменных источников. Средневековье? К нему издавна принято относиться плохо. «Мрачное средневековье». «Средневековые порядки». «На смену тьме средневековья приходит светлое время Возрождения». Средневековье в нашей памяти связывается с инквизицией, монгольскими завоеваниями, чумой, беззакони- 8 ем... Пропустим пока это время и заглянем в эпоху Ренессанса. И тут же становится ясно, что она для нашей цели слишком близка. Гении и знаменитости этого времени широко известны, великие географические открытия описаны, полотна художников тысячи раз репродуцировапы. С Ренессанса начинается та история человечества, к которой мы уже относимся всерьез. Гиганты Возрождения признаны нами как гиганты общечеловеческие. Мир уже связан знаменитыми плаваниями Колумба, Васко да Га-мы и Кабрала. Магеллан уже доказал всем, что Земля круглая. Преемственность деяний четко прослеживается в последующие эпохи. За Магеллапом придет Фрэнсис Дрейк, за Дрейком — капитан Кук. От Кука уже недалеко до Крузенштерна. Европа начинает диктовать миру свои законы. Описать любой год Возрождения исследователю, с одной стороны, легче, потому что идешь проторенными путями, но с другой — сложнее, ибо найти новое на столь изученных дорожках трудно. Пришлось вернуться в прошлое, в «темное» средневековье. Хотелось увидеть мир более или менее стабильным, чтобы он хоть немного попозировал перед объективом. Значит, верхним рубежом такого периода станет монгольское завоевание, которое кардинально и надолго нарушило естественный порядок вещей. Тогда искомый год надо выбирать в десятилетиях, предшествовавших монгольскому завоеванию. Забираться далеко в глубь средневековья опасно: письменные источпики с каждым десятилетием становятся псе более скудными и ненадежными, ценность же исследования находится в прямой зависимости от его достоверности. Чем меньше домысливаешь, тем цельнее и достовернее картина. Осталось уточнить дату. Что взять за отправную точку? Падение Иерусалима? Смерть Фридриха Барбароссы? Или какую-нибудь известную дату русской истории? А почему не остановиться на событии, незначительном для мировой историк, по силой литературы ставшее вехой в истории нашей страны? В 1185 году князь Игорь потерпел поражение от половцев и был взят ими в плен. Обычная, одна из многих, пограничная война. Русские княжества и половецкая степь. Но это событие послужило причиной создания пер- 9 вой дошедшей до нас русской поэмы, первого великого произведения русской литературы. Неизвестный поэт писал эту поэму как пророчество. Словно заглянул в будущее на полвека, словно увидел причину скорой трагедии русских земель. Ужаснулся, закричал, но не был услышан. 1185 год... Относительное затишье. Не только в Европе, но и в Азии — в Китае, Индии, Иране. Мир разобщен, суров, но, чем более вглядываешься в его жизнь, тем более богатым и разнообразным он представляется. И тем яснее понимаешь, что его невозможно охватить и описать целиком. Путешествие через водоразделы приведет к тому, что на некоторые реки мы лить взглянем, переправляясь чере;'. них, на берегах других задержимся. Ведь это не строго научное исследование, а рассказ о людях, которые жили, страдали, любили, умирали восемьсот лет назад*. Когда пишешь историческую книгу, независимо от степени ее научности и важности проблем, о которых там говорится, в ней, на мой взгляд, обязателен сюжет, схема, конструкция повествования. Бывает, что сама по себе проблема уже достаточна для построения конструкции. Например», если объект книги — человек. В исследовании об Александре Македонском само движение его личности во времени и в пространстве является сюжетом. История, естественно, более других наук связана с течением времени. И потому временной стержень — основа всякого сюжета исторического труда. Иначе получается с этой книгой. Цель ее — дать временной срез, то есть показать, что происходило в мире в исторически короткий промежуток времени. Практически одновременно. Таким образом, время как основа схемы исчезает. Оно иачипает действовать лишь внутри каждой главы, причем всякий раз приходится начинать с определенной, наиболее приемлемой хронологической точки п проходить относительно короткий путь с героями этой главы. * Дата, избранная мною, условна. Рассказать о том. что было в 1185 году, умолчав о предшествовавших и последующих годах, неразумно. Ведь книга эта о людях, живших во второй половине ХТТ пека. 'Гак что. попав в очередную речную долину, мы совершим иутешествие по реке истории длиной в несколько лет, прежде чем перейдем в следующую долину. 10 Но тогда встает вопрос: как превратить набор сюжетов в единое повествование? Выход одни — организовать главы в пространстве, географически. Сначала я хотел ввести в книгу воображаемого путешественника, который движется от реки к реке и наблюдает события. Однако от этой идеи пришлось отказаться. Путешественник XII века передвигается медленно. Скажем, путь от берегов Англии до Японии или Явы займет годы. Поэтому он не в состоянии находиться в нужном месте в нужный день или месяц. Между тем события, ограниченные 1185-м и ближайшими к нему годами, происходили одновременно в разных концах планеты. Даже писем путешественник получать не сможет, так как письма будут двигаться с той же скоростью, что и он сам. В итоге путешественник остался дома, но размышления о нем натолкнули на другую возможность построения книги. Ведь мир XII века был связан торговыми путями. Бывают кочующие проселочпые дороги в плоской степи. Если посмотреть на такую дорогу с высоты, то увидишь, что она состоит из множества колей; некоторые уже заросли травой, другие основательно протоптаны; тропки ответвляются от дороги во влажных низинах и вливаются в нее вновь через несколько метров или бегут к недалекой деревне; иногда дорога превращается в широчегшую многоколейную полосу, а порой сужается до одной колеи. Вот таким мне видится Великий торговый путь средневековья. Он непостоянен. В зависимости от политических условий, от возникновения и гибели государств, от войн и разбойничьих набегов колеи его смещаются, порой возникают дальние объезды. Но что бы пи происходило в мире, товары с одного конца Земли требовались в другом, и потому Великий торговый путь был всегда. Пускай же он и станет пространственным стержнем, на который будут папизаны главы этой кпиги. Великий торговый путь — иногда его именуют и Великим шелковым путем — существовал много столетий. От Восточного Средиземноморья через Сирию он тянулся к Ирану, где издревле были устроепы колодцы и водоемы для караванщиков, оттуда вел к Бухаре и Самарканду (кстати, лучшие шелка вырабатывались тогда не только в Китае, но и там, в среднеазиатских городах), затем переваливал через Северный Памир к Кашгару и Яркенду; И здесь он раздваивался, обходя с севера и юга пустыню Такла-Макан, и сходился у озера Лобнор, оттуда шел в стени, населенные кочевыми пародами, и далее, в Китай. Арабские историки тех времен считали, что от Красного моря до Китая двести дневных переходов. Реально же никто не мог так быстро проделать этот путь, потому что любой караван должен был останавливаться в городах и в оазисах, вести там торговлю. В дороге путников встречала непогода, зимой никто не решался проходить через Гоби, да и вечные войны и вражда государств, каждое из которых было заинтересовано в доходах с торгового пути, отнюдь не способствовали скорости движения караванов. Так что па самом деле путешественник, чтобы добраться, скажем, из Генуи или Тира до Китая, тратил два-три года. Объем торговли на Великом шелковом пути был, даже по нынешним меркам, весьма велик. Там шли не случайные спутники с тюком шелка. Надежнее и безопаснее было собираться в большие караваны, которые насчитывали сотни купцов, имели солидную охрану и тысячи вьючных животных. Магнаты, которые правили этой торговлей, были столь богаты, что, к примеру, один из них, вернувшись из Китая, на свои деньги выложил золотыми листами бассейн для омовения в Мекке. Многочисленные оазисы и города вдоль пути жили пошлинами, которые собирали с купцов, и доходами от караванов, что останавливались там. До сих пор археологи не перестают удивляться, находя в самых неожиданных местах предметы, попавшие туда издалека но Великому торговому пути. Это и саса-нидские серебряные блюда в тайге Северного Урала, и китайские фарфоровые чашки в нредгорьях Кавказа, и нефрит в Ирландии. Торговый путь был горячей артерией средневековья, источником товаров и информации, предметом раздоров и войн. Одной из причин экспансии державы Чингисхана было стремление господствовать на Великом торговом пути, а рыцари-крестоносцы шли освобождать гроб Господень, не подозревая зачастую, что их толкают к завоеванию Святой земли венецианские и генуэзские купцы, желающие контролировать важнейшие перевалочные порты Средиземноморья. Лишь в своей средней части — в Центральной Азии — Великий торговый путь был сравнительно узок и един. Далее, к концам, он дробился на множество ответвлений, которые разбегались к городам и странам. С одной стороны они заканчивались у берегов Ирландии и норвеж- 12 ских фиордов, в Португалии и Дании, в Суздале и у Уральских гор, а с другой — тянулись к Японии, к островам Пряностей за Индонезией, к Цейлону и Филиппинам. От каждого истока пути, как бы ни был он мал, текли товары, от каждого начинался ручеек, который вливался потом в основной путь. Существовали и побочные дороги, порой весьма оживленные и важные. Например, морская дорога вдоль побережья Северной Европы, одним из важных пунктов на которой был Новгород, и далее, по рекам, путь «из варяг в греки» или путь от Аравии к Южной Индии и далее к Малайскому архипелагу, а от него — вокруг Вьетнама к Южному Китаю. Эти пути так или иначе были связаны с Великим шелковым путем, питались им и питали его. Великий шелковый путь часто определял пе только политику и судьбу государств и народов, но и жизнь отдельного человека, который мог и не подозревать о том, что на свете есть Китай или Япония, Ирландия или Норвегия. Он в значительной степени определил и судьбы героев этой книги — Ричарда Львиное Сердце, который отправился освобождать Иерусалим, и молодого Тэмучжина (будущего Чингисхана), царицы Тамары и северского князя Игоря. Правда, влияние пути на судьбы людей часто было настолько сложным и опосредствованным, что необходимо построить длинную логическую цепочку причин и следствий, пока доберешься до конкретного человека. Впрочем, это и необязательно делать. Факт существования Великого торгового пути установлен, и можно двинуться вдоль него, останавливаясь, подобно путникам, в городах и замках, па постоялых дворах и возле военных лагерей. Мир конца XII века, каким он показан в этой книге, сходен с вечерним городом. В некоторых окнах горят огни, и, если шторы не задернуты, мы можем туда заглянуть. В других света нет, но это необязательно означает, что комнаты пусты: может быть, их обитатели спят. Те сцены, что предстали нашему взору, позволяют получить представление о жизни города в целом. В рамках общих законов развития средневекового общества рождались, жили, гибли многие народы. В городах трудились художники и поэты, строители и философы. Но по разным причинам информация, прорвавшаяся к нам через восьмисотлетнюю толщу времени, недостаточна и неодинаково равноценна. Причин много. И неравномерное развитие государств, и то, что одни из них сохранились 13 по сей день и даже сберегли свои архивы и документы, а другие исчезли. Одни, как Ангкор, канули в небытие, по от них сохранились великолепные памятники. От других не осталось и следа. Названия их почерпнуты из летописей соседних стран. Цель этой книги — не воссоздать строго научную историческую картину мира, а рассказать о людях, которые тогда жили, о творцах и жертвах истории. Следовательно, речь пойдет лишь о тех освещенных окнах, которые не закрыты шторами... Остается лишь один вопрос: откуда начать путь? Здесь выбор достаточпо велик, и определяется он чисто субъективными факторами. Исходным пунктом путешествия и повествования я сделал страны Юго-Восточной Азии — один из дальних истоков Великого торгового пути. Часть I Иетоки Страны Юго-Восточной Азии подобны виноградной грозди, повисшей на южной ветви Великого шелкового пути. Это комплекс государств, связанных между собой торговыми, политическими и культурными узами. Им были свойственны общие черты. Они заимствовали у Индии религию — индуизм или буддизм, концепции государственной власти, письменность, многие приемы в строительстве и архитектуре, принципы искусства, даже мифологические мотивы и литературные жанры. Постепенно там укреплялась местная власть, связи с Индией становились все менее ощутимыми. Вместе с тем в них долго сохранялось индийское влияние в духовной жизни (куда большее, чем влияние китайское, хотя Китай периодически претендовал на верховную власть над ними). Из государств, возникших на южном морском торговом пути, самым знаменитым, могучим и долговечным была островная империя Шривиджайя, которая включала Суматру и часть нынешней Малайи и контролировала проливы, ведущие из Бенгальского залива и Андаманского моря в Тихий океан. Государство это то усиливалось, то теряло часть владений, входило в союзы с властителями Южной Индии и Цейлона, подчиняло себе государства Индокитайского полуострова. Оно владело множеством островов и морских портов. Сила его заключалась во флоте, самом могучем в Азии. Китайский пилигрим, побывавший там в XII веке, писал, что Шривиджайя — «важный перекресток для торговли иноземных народов, где встречаются товары из всех стран и где они хранятся на складах для иноземных судов». А если «какой-нибудь иностранный ко- 17 рабль, проходящий мимо, не заходит в порт, вооруженная стража снаряжается в погоню и убивает экипаж и команду корабля до последнего человека». В конце XII века Шривиджайя контролировала почти весь Малайский архипелаг, лишь на Яве существовали другие государства (впрочем, они пе оставили о себе памяти). В портах Шривиджайи бросали якоря корабли китайские, цейлонские, кхмерские, тямские, вьетские, арабские. Везли они сандаловое дерево и слоновую кость, золото, серебро и олово, железо и лак, рис и ишопицу, фарфор и пряности. Эти и многие другие товары перечислены в записках любознательных китайских пилигримов. Шривиджайя, государство знаменитое и могучее, тем не менее для нас подобна окну, закрытому плотной шторой. О Шривиджайе повествовали гости. Сама же эта держава ничего о себе не рассказала. И не оставила памятников — ни литературных, пи архитектурпых. Археологи лишь приступают к раскопкам в тех краях. Впрочем, этому можно пайти объяснение: Шривид-жайей правили купцы и солдаты. В ней было множество морских портов — иначе не сохрапить контроль над торговым путем. Зато собственное хозяйство было развито слабо, и за стенами крепостей и городов простирались леса, населенные племенами охотников и рыбаков. Мы пе знаем ничего достоверного о людях Шривид-жайи. Следовательно, раз наша книга не об экономических проблемах и не о социальных законах, мы минуем Шривиджайю и перекочуем на Индокитайский полуостров, где процветали в XII веке Пагап и Апгкор. В мире совсем немного мертвых городов, которые не забыты, пе съедены лесом, как Апгкор или города майя, не разрушены завоевателями и временем, не погребены под новыми жилищами. Наган же — редчайшее исключение. Последние жители покинули его в XIV веке, умирание города растянулось на столетие, но никто не посмел тронуть его дворцов и храмов. Да и пе было в тех краях яростных завоевателей, желавших изгладить память о Нагане. Неподалеку возникали новые столицы и росли новые государства. Среди храмов, на месте сгоревших или сгнивших деревянных домов, диорцоп и монастырей, появились деревушки, бывшие площади и улицы города превратились в поля. Но не погиб парод, пе умерла религия, 18 которой были посвящены храмы, п оттого потомки жителей Пагана с почтением и удивлением относились к громадам, воздвигнутым его царями. Не разрушаясь, ибо был построеп па редкость крепко, превратившись в легенду, Паган продолжал существовать, и любой человек, проплывавший по могучей Иравади, нидел белые и бурые силуэты храмов. А если он был бирманцем, то помнил с детства и названия храмов, и имена строителей. Правда, с течением времени все, связанное с Паганом, отрывалось от исторической действительности и становилось преданием: за именами скрывались не конкретные люди, но герои древности, замыслы и поступки которых соотносились в сознании потомков с красотой и величием их творений. Каждая вторая бирманская сказка начинается словами: «Это было в Пагане». Там жили великие герои и знаменитые поэты, мудрые короли и коварные злодеи. Паган — это крупнейший в мире мертвый город, который никто никогда не терял, никто никогда не забывал, пг тем не мепее его, уже в паши дни, пришлось открывать заново, чтобы вернуть истории. Мне кажется правильным (хотя, может быть, и недостаточно эстетичным) сравнить Паган со скелетом некогда жившего существа, кости которого отполированы ветрами и дождями. По пим дотошпые ученые могут восстановить внешпий вид этого мастодонта, хотя наверняка ошибутся в деталях, в частностях. Костяк города — храмы — лишен плоти: домов, улиц и площадей, базаров, постоялых дворов и садов. Даже самый маленький из храмов, который некогда прятался в тени манговых деревьев и возникал перед путником внезапно, так как увидеть его можно было лишь вблизи, теперь виден издали: он стоит на голой равнине. Мы можем оцепить его пропорции и точность линий, но никогда не увидим и не поймем его я живой сумме строений и деревьев живого города. Потому требуется немалое воображение, чтобы представить себе, какой же была столица первого бирманского государства в 1185 году. Бирманцы, построившие Паган, пришли в долину великой реки Иравади в IX веке. Они спускались с гор, стеной отделявших Бирму от Китая, и селились на жаркой, сухой равнине, оттесняя к югу или поглощая племена, занимавшие ее раньше. Наган, который тогда был, очевидно, небольшой крепостью, лежал несколько в стороне от их первоначальных владений, но вскоре стал предметом спора между бирманскими вождями, так как располагал- 19 ся на берегу Иравади — главного торгового пути. Оттуда можно было спуститься до самого моря, где стояли богатые города монов — парода, заселившего юг Бирмы за несколько веков до бирманцев. Пагап стал форпостом государства, долины, в которых обосновались бирманские племена,— тылом, резервом. Объединить Бирму и создать государство, которое вошло в историю под именем 1 Таганского, суждено было бирманскому вождю Лнорате, который укрепился в Пагане в середине XI века и в течение последующих двадцати лет предпринял несколько удачных походов на юг. Оттуда, из завоеванных мопских городов, он привез в столицу каменщиков и художников, буддийских монахов и, что было немаловажно для последующей истории Бирмы, буддийские рукописи. Буддизм стал официальной религией нового государства, сменив первобытные анимистические верования, которых придерживались бирманцы до этого. В течение последующих десятилетий Паган превратился в одно из самых крунпых государств Юго-Восточной Азии. Иравади была важной торговой артерией, южные морские порты располагались на пути из Индии к странам Южных морей. Сильное государство строило каналы, водохранилища, плотины, поэтому поля Бирмы давали обильные урожаи и население быстро росло. Но вот расширить границы Пагапское государство пе смогло: мешал географический фактор. С трех стороп Бирма окружена труднопроходимыми горами, и лишь на юге низменность переходит в море. Покорение соседних стран — это обязательно переход через горы. Такие походы были и в паган-ские времепа, и позднее. Но как только бирманская армия уходила через перевалы, она оказывалась отрезанной от резервов, снабжение ее становилось трудным делом, и в копце концов, какими бы пи были внушительными военные успехи, рано или поздно ей приходилось отступать: Бирма оставалась за горами и пепроходимыми лесами и пе могла оказать помощи. А мореходами бирманцы, народ сухопутный, оказались посредственными, сильного флота у них никогда пе было. Паганское государство было богато и сильно. В руках королей и знати скапливались немалые богатства. Богатства следовало использовать. Если еще недавно бирманские вожди устраивали знатные пиры, то теперь, в стране централизованной, могучей, никакими пирами прибавочный продукт пе уничтожишь. И как везде в мире на этом этапе социального развития, именно религия дала стимул 20 к грандиозным тратам. Началось строительство храмов и пагод, которые должны были стать «заслугой» в следующем рождении государя или вельможи, улучшить его карму, зависящую от добрых дел во славу буддийской религии. И вот с середины XI века иа берегу Иравади, среди деревянных хижии, монастырей и дворцов, стали подниматься кирпичные громады храмов. Опи возникли как бы сразу, это был взрыв творческого гения паганских зодчих. Уже первый из болынпх храмов — Апапда, построенный королем Тилуии Мапом и освященный в 1091 году, стал одним из самых выдающихся архитектурных памятников Азии. А водь прошло всего пятьдесят лет с момента образования Паганского государства. Всего в Нагане было построено за двести пятьдесят лет его существования немало храмов, пагод, храмиков и других каменных сооружений (по разным данным, от двух с половиной до пяти тысяч), и, разумеется, далеко не все сохранились. Строительство большого храма было общегосударственным предприятием. Такой храм — главное дело жизни государя, причем не каждый из них мог себе это позволить. По крайней мере последние полвека существования Паганского государства — период его упадка — не знают ни одного большого храма: короли были бессильны собрать столько средств и строителей, чтобы прославить свое имя достойным образом. Большой храм — это гигаптское сооружение, высотой шестьдесят-семьдесят метров, выше современного двадцатиэтажного дома, со сложной системой внутренних помещений, со статуями и фресками. Есть в той же Бирме пагоды, которые выше храмов, по это постройки типа египетских пирамид — правильно организованные груды кирпича, без внутренних помещений. Храмы Нагана — своего рода революция в восточно-азиатской архитектуре. Нх конструктивная основа — широкое применение арок и сводов. Именно это и позволило храмам дожить до наших дней, песмотря па время и стихийные бедствия, главным образом землетрясения. А землетрясений в Бирме бывает немало, и очень сильных. Последнее, катастрофическое, в 1974 году, повредило ряд храмов, в том числе храм Ананда, повредило, по не разрушило. Как могло произойти, что пришедший с гор небольшой народ, никогда раньше не имевший традиций каменного 21 строительства, сразу после основания первого своего государства воздвиг подобные храмы? Кстественпо, что исследователи в поисках прототипов паганскнх храмов обращали свои взоры в сторону великих азиатских цивилизаций древности, в первую очередь в сторону Индии. Что такое индийский храм? Он произошел от горы и пещеры в пей. И не скрывает своего происхождения. Внешне индийский средневековый храм невероятно тяжел, и настолько раздроблены его фасады, настолько измельчены украшениями и скульптурами, что создается ощущение поросшей лесом крутой горы. Внутри же под многотонной тяжестью этой горы скрывается низкая, темная пещера — внутреннее помещение храма, чаще всего перекрытое толстыми балками. Индийский храм по-своему един и логичен. Бирманский храм противоречив и нелогичен. Внешне храмы Пагана просты. Светлые, чистые стены, украшенные лишь пышными порталами. Само здание — куб. Над ним ступенчатой пирамидой крыша, увенчанная сикхарой, сходной с початком кукурузы. По простоте линий и некоторому пренебрежению к деталям, к точности кладки, по геометрической выверенно-сти входов храмы Нагана напоминают церкви Пскова или Новгорода. Храмы гармонируют с открытым пространством равнины и цепью голубых холмов на горизонте. Зато, когда входишь внутрь храма, попадаешь в мир тесный, темный, загадочный. Внутренние помещения, как правило, невелики, коридоры узки, статуи стоят в полумраке, лишь узкие лучи света падают на их улыбающиеся лица. Храм создан для того, чтобы вызвать своего рода душевный шок у человека, пересекающего границу между светлым внешним миром и загадочным миром души. Прототипы бирманских храмов в последние десятилетия найдены в самой Бирме. Ведь бирманцы пришли не на пустое место. До них в долине Иравади и па южном побережье существовали небольшие государства — монов и народа пью. Раскапывая развалины их городов, археологи убедились в том, что основные принципы паганских храмов были разработаны в самой Бирме за столетия до создания Паганского государства. Объединив страну, свезя в столицу зодчих из других городов, имея в своем распоряжении громадные средства и человеческие ресурсы, короли Пагана смогли сделать важный шаг — от строительства маленьких святилищ древности перейти к сооружению великих храмов средневековья. 22 За двести пятьдесят лет существования Паганского государства там было построено шесть больших храмов. В 1091 году — Ананда, самый изящный и благородный из них. В середине XII века был воздвигнут Татбинью, самый массивный и высокий. Можно подняться на его верхнюю террасу и оттуда с высоты шестидесяти метров увидеть весь Паган, Иравади и далекие холмы за рекой. У входа в этот храм стоит маленький храмик, сходный с гигантским собратом. По преданию, на его сооружение пошел каждый десятитысячный кирпич из тех, что были уложены в тело Татбинью. На рубеже XIII века родились два храма — Годопалип, самый легкий, совершенный из храмов, и Суламипи. Кансу II был единственным королем, при котором были воздвигнуты два храма. Последний из больших храмов, Тхиломинло, завершен в 1211 году, при короле Натомья. Выше перечислены пять храмов. Но есть и шестой. Единственный незаконченный храм в Пагане. Называется он Дхаммаяиджи. Он построен по образцу храма Ананда, но его создатели не смогли найти той гармонии линий, что превращает гигантское сооружение в произведение архитектуры. Он тяжел, громоздок, и это подчеркивается темно-бурым цветом стен, так как оштукатурить его не успели. С ним связана тайна Пагана второй половины XII века. После смерти великого паганского короля Тилуин Мана в 1112 году на престол вступил Кансу I. И процарствовал больше полувека. Нас сейчас интересуют события последних лет его правления. Обратимся к бирманским хроникам. Их множество — начиная от главных, составленных по приказу короля, и кончая местными — монастырскими, областными, чуть ли не деревенскими. Есть необъясиениые законы создания исторической литературы, отношения к истории в пределах той или иной цивилизации. Например, в Скандинавских странах историческая литература в средние века была необычайно развита. Даже в маленькой Исландии создавались замечательные саги. От них лишь шаг до хроники, такой, как «Земной круг». Это гигантский по объему и скрупулезный труд, который и сегодня служит основным источни- 23 ком по истории викингов и Норвегии. В то же время «Земной круг» — одно из величайших произведений художественной литературы средневековья. На Руси писапие летописей было делом мопахов. История русских кпяжеств была зафиксирована. Беда в том, что в России в последующие века плохо сохранялись рукописи. Те из них, что пережили монгольское иго, горели вместе с монастырями и библиотеками, гнили в подвалах и уходили на растопку. Еще первый русский историк В. Н. Татищев в начале XVIII века пользовался летописями, о которых мы можем судить лишь по цитатам в его «Истории российской»: они потом погибли. Сгорело «Слово о полку Игореве». И все же сохранилось немало. В Японии эстетическая сторона дела играла столь важную роль, что летопись превращалась в роман. Японский читатель средних веков ждал героической повести — и писатели шли ему навстречу. История была лишь материалом для прозы. Правда, опа была настолько драматична, что порой и не надо было ничего додумывать. Достаточно было спабдить ее моральпыми выводами. В Китае историческая традиция была развита издавна. История относилась к области делопроизводства, она была средством фиксировать для потомков величие державы. Поэтому китайские хроники — незаменимые исторические документы. Достаточно сказать, что тщательная и подробная фиксация прибытия посольств из других стран и отправки собственных миссий сохранила для нас достоверные сведения об исчезнувших государствах Азии. А вот в Индии хропик и летописей практически не было. Древнюю и средневековую историю Индии порой очень трудно реконструировать. И если датировка событий в Китае прослеживается на тысячелетия, то в древней Индии хропология даже важнейших событий нередко весьма сомпительна. Возможно, это объясняется господствовавшими в Ип-дии религиозными концепциями — непостоянства, вечного перерождения — и вечным движением людей и идей по бесконечным раскаленпым долинам и леспым дорогам грандиозпой страны. В Индии вплоть до нового времени не было понятия принадлежности к стране. Не было индийцев — были индусы, джайны, сикхи и буддисты, были хандарабадцы и бенгальцы, пенджабцы и кашмирцы. Многие страны, развивавшиеся иод влиянием индийской цивилизации, так и не пришли к созданию собственной исторической литературы. Лишен ее был великий Ангкор, про- 24 пали, не оставив летописей, Фунапь, Тямпа, Ченла, Шри-виджайя, а ведь это были обширпые и могучие державы, и существовали они многие десятилетия, а то и века. Бирме в этом отношении повезло. Она попала как бы на перекресток влияпий. Первые бирманские летописи берут начало во времена Пагана. После его гибели старые списки сохранились в монастырях; впоследствии они многократно переписывались и входили в состав новых хроник. Последняя королевская хропика была создапа в середине XIX века, пезадолго до того, как Бирму завоевали англичане. История Паганского государства, зафиксированная в летописях, в основпом совпадает с тем, что отражено в надписях на камнях, высеченных в паганское время. Правда, официальные имена королей изменены в летописях на те, что вошли в народную традицию. Например, с 1210 по 1234 год в Пагане, судя по надписям, правил король Натомья. В летописях оп назван Тхиломинло. Это имя означает «Тот, на которого указал зопт>>. Происхождение странного имепи объясняется так: у короля Капсу было пять сыновей, и, чтобы выбрать достойного править государством, их посадили перед белым королевским зонтом. Зонт склонился к младшему сыну. Остальные четыре брата помогали ему править страной. Находясь на юго-восточном ответвлепии Великого торгового пути, Паган контролировал долину Иравади. А если взглянуть на карту, то становится ясно, какую роль играла эта река, одна из крупнейших в Азии. Иравади берет начало в Южном Китае и впадает в Бенгальский залив. В устье Иравади стекались пряности с островов Южных морей, опалы с Цейлона, целебные рога носорогов и ткани из Шривиджайи, олово, свинец, серебро и сандаловое дерево из Малайи. Сама Бирма была богата драгоценными кампями, тиковым деревом, из нее в Китай и в другие страны поступали и прирученные слоны — их в Бирме было великое мпожество, нефть — уже с паганских времен по берегам Иравади добывали ее в глубоких колодцах. В самом Пагане и в южных, монских провинциях жило немало богатых купцов и менял, делавших крупные пожертвования буддийским монастырям и пагодам. Вверх по Иравади торговые суда плыли через все Паганское государство до северных гор. Там товары грузили 25 на слонов и лошадей, и караваны горными тропами пробирались в Южный Китай. Торговый путь следовало охранять. Это п было заботой пагапских королей. Судя по хроникам, король Алаунситу (Кансу I надписей) (1112—1167) провел первые годы царствования в походах, усмиряя непокорные окраины государства. Через несколько лет он отправился в морское путешествие, попал на Цейлон, побывал в Малайе. Затем он двинулся на север и по торговому пути добрался до государства Наньчжао, на юге Китая. Там Алаунситу пытался добыть священную реликвию — зуб Будды, но зуб королю не отдали. Собственную страну этот неутомимый путешественник изъездил вдоль и поперек. Следы того — многочисленные пагоды, построенные им в самых различных уголках королевства. К тому же он был страстным охотником и более всего любил охотиться на слонов. Время шло, и Алаунситу состарился. События последних лет его царствования подробно описаны в хрониках. Из этих историй нас интересуют две. В семьдесят пять лет король решил взять новую жену — принцессу из Южной Индии. Молодая жена, как гласит хроника, «заботилась о короле днем и ночью». Естественно, старшие жены и принцы всполошились. Отец не только отказывался умирать, но и намеревался произвести на свет еще одного сына — от любимой, молодой и к тому же иноземной жены. Ненависть к новой королеве проявилась довольно скоро. Однажды сыновья пришли к отцу — тот находился в тронном зале. С ним там, на троне, восседала его молодая жена. Следует сказать, что бирманский трон несколько отличался от европейских. Он представлял собой возвышение метра полтора высотой и диаметром около двух метров. За ним находилась «спинка», то есть богато разукрашенная стена, в которой была дверь, через эту дверь король, поднявшись по лесенке, входил на «сиденье» и садился скрестив ноги. Рядом с ним могло уместиться несколько человек. Когда принцы увидели, что молодая королева сидит на троне, они не смогли сдержать возмущения. Или не захотели его сдержать. Старший из сыновей, Миншинсо, отказался поклониться отцу и закричал: — Я наследник престола! Как смеет эта развратница восседать надо мной и всеми министрами! 26 И пошел прочь из зала. Король приказал сыну вернуться. В дверях Миншинсо остановился и насмешливо сообщил, что ему неможется и потому он вынужден покинуть зал. За ним вышли его младшие братья. Кроме принца Нарату, рожденного от наложницы и потому «второстепенного». Очевидно, Нарату остался, чтобы выразить возмущение наглостью братьев. Вскоре случился еще один скандал, на этот раз из-за фаворита. Король подарил этому молодому человеку одно из своих парадных одеяний. И тот, похваляясь им, пришел во дворец. Тогда принц Миншинсо сорвал с него одеяние. — Ты недостоин носить его! Только мы, принцы крови, имеем на это право! — кричал он. Старик вышел из себя. — Здесь,— сказал он,— дарую и милую только я один. И если сын мой позволяет так себя вести, когда я жив, каким же он будет после моей смерти? Он начнет сводить счеты с братьями и сестрами, с моими верными министрами и губернаторами. Могу ли я оставить лису в этом курином царстве? И тут же последовал указ: лишить Миншинсо всех его владений и заточить в тюрьму. Гордого принца увели в тюрьму, но тут к королю бросились королева, мать Миншинсо, и ее родственники, умоляя простить виновного. В конце концов король смилостивился, вернул сыну его владения и богатства, но запретил жить в столице. В течение нескольких лет опальный принц жил в своих землях, которые были велики и давали немалый доход. Он строил там плотины, рыл каналы,— в общем, оставил о себе добрую память. Алаунситу решил, что, избавившись от непокорного наследника, он найдет иного, более смирного и любящего. А так как иноземная принцесса сына ему не принесла, он остановил свой выбор на послушном Нарату. Королю уже было за восемьдесят. Все дела по управлению государством он передал Нарату. Новый наследник постепенно отстранил остальных принцев и всюду посадил своих людей. Король этого не замечал, он тихо угасал в своем дворце, наслаждаясь обществом ипдий-ской принцессы, еще более прекрасной, чем прежде. R 1167 году Алауясстту серьезно заболел. Он был очень плох, и никто не верил, что он выживет. По приказу На- 27 рату короля вынесли из дворца и положили в небольшом храме Швегу. В храме было прохладно и тихо, о короле забыли. Алаунситу открыл глаза. Над ним смыкался темный свод. Шепот слуг и врачей казался ему дыханием звезд. — Где я? — спросил король тихо. Никто не ответил. Шепот стих. — Это не мой дворец,— произпес король громче. Старый слуга склонился к уху своего повелителя. — Это не дворец,— сказал он.— Но это святое место. Это храм Швегу. — Кто придумал эту дурную шутку? — Старик приподнялся на локте, и его глаза загорелись.— Кто решил избавиться от меня? Где моя любимая жепа? Где мой вер-пый сын Нарату? — Это приказ твоего сыпа Нарату, великий король,— сказал слуга. — Не может быть! — закричал старик, но понял, что — может. Он уже пикому ие пужеп. Король велел призвать Нарату, чтобы объявить ему о лишении титула паследпика престола. Наследником будет Миншинсо. Но прежде чем послать гонца к Миншинсо, придворные кинулись к Нарату. Они понимали, что болезнь короля отступила лишь па время: все равно ему не жить. Но если он протянет еще хоть несколько дней, Миншинсо успеет вернуться в столицу и завести порядки, которые вряд ли обернутся добром для Парату и его друзей. Нарату это тоже отлично понимал. Он вбежал в затихший храм. Лишь тяжелое дыхание Алаунситу слышалось в нем. — Уходите все,— приказал Нарату.— Мне падо поговорить с королем наедине. Алаупситу, который после вспышки гпева почувствовал глубокую слабость, попытался остановить придвор-пых, но те знали, кому подчиняться. Храм опустел. Когда последпие таги затихли и дверь затворилась — лишь лучи света, падавшие из маленьких окошек, освещали пустой зал и невысокое ложе,— Нарату подошел к отцу. Старик лежал пеподвижно, лишь пальцы его судорожно сжимали край покрывала. Он испуганно глядел на сыпа. Нарату спешил. Он рванул покрывало, но сухие, старческие пальцы не выпускали его. 28 Нарату навалился на старика. Борясь, они упали на пол. Нарату нащупал горло короля... Когда дверь храма распахнулась и, оттолкнув перепуганных слуг, в зал вбежала молодая королева, было уже поздно. — Отец умер,— сказал Нарату и быстрыми шагами вышел из храма. Придворные испуганно расступились, Нарату шел словпо в коридоре растерянных взглядов. Оп им никогда не простит пи этих взглядов, ни этого страха, за которым скрывалось знание того, что произошло. Ночью, загнав коня, во дворец к Миншинсо ворвался человек из Нагана. Он сообщил ему, что отец мертв. Наутро Миншинсо с отрядом всадников двипулся к Пагану. Правительственные войска в растерянности отступали. Для всех истипным королем был Миншинсо. Нарату попял, что ему грозит гибель. Он призвал к себе главу буддийской церкви Пантагу и начал умолять, чтобы тот примирил его со старшим братом. Пантагу оказался в затруднительном положении. Он зпал, что собой представляет узурпатор, по, как буддийский монах, почитал своим долгом установить мир в стране. Он согласился выполнить просьбу Нарату, но при условии, что тот торжественно поклянется уступить трон старшему брату. В присутствии монахов Нарату поклялся, что уступает престол и что Мипшинсо невредимым войдет в королевский дворец. После этого Пантагу отправился навстречу Миншипсо и пригласил его в столицу. У ворот Пагана Нарату встретил брата и принес клятву верпости. Мипшинсо на белом слоне, под белым зонтом, как и положено королю, подъехал к дворцу, и Нарату помог ему подняться на троп. Вечером состоялся пир. Братья сидели рядом, и оба делали вид, что скорбят по безвремеппо усопшему отцу. Через час после окончания пира Мипшипсо почувствовал себя плохо. Той же почью в страшных мучепиях он умер. Оп был отравлен. Утром возмущенный Паптагу бросился к Нарату. Его речь воспроизводится в «Хронике стекляпного дворца». — Проклятый король! — кричал старец.— Гнусный король! Разве ты пе боишься адских мук? Ты забыл, что и тебе предстоит состариться и умереть, подобпо прочим людям? Нет на всем белом свете короля более злокозненного, чем ты! Нарату усмехнулся и спокойно ответил: 29 — Ты не прав, старец, я не нарушил клятвы. Разве я не ввел брата во дворец и не посадил па трои? — Ты недостоин жить среди людей,— сказал Панта-гу и, как сообщают хроники, вскоре отплыл на Цейлон. Бирма осталась без главы церкви. Вслед за ним па Цейлон отправились и прочие ученые монахи. Злодейства короля Нарату не поддаются описанию. Авторы хроник, обычно весьма сдержанные, обрушивают па Нарату весь свой гнев. Оказывается, что в предыдущем своем существовании Нарату был не человеком, а злым демоном. В число многочисленных жертв узурпатора они включают его невесту и ее родственников. «Его королевы, служанки, наложницы дрожали нри виде его и ненавидели короля и проклинали его от всей души. Все обитатели королевства трудились с утра до вечера, по все, что они получали, у них отбирали, много людей умерило, деревни были разрушены, разрушены были и крепости». Так говорит одна из хроник. «Даже великий храм Дхаммаяпджи, который должен был стать королевской ,,заслугой", не был завершен, несмотря на то что строители трудились день и ночь». Запомним эти слова хроники. Следующее преступление Нарату описано в хрониках с излишним натурализмом. Но что поделаешь — в то времена нормы стыдливости были несколько иными. А произошло вот что. Индийская жена Алаунситу осталась жить при дворе. Нарату заставил индианку разделить с ним ложе и не отпускал от себя ни па "шаг. И вот однажды... Далее передаю слово хронисту: «Она узнала, что, когда король идет в уборпую, он не берет с собой воду, чтобы вымыть руки. И к тому же ей стало известно, что король не моется перед исполнением своих мужских обязанностей. Индианка была столь возмущена такой нечистоплотностью, что не смогла скрыть от короля своего отвращения и отказалась от близости с ним. Короля это так взбесило, что он выхватил меч и зарубил ее насмерть». Весть о том, что его дочь погибла, докатилась до индийского царя. Страшный гнев охватил его. Он призвал к себе восьмерых отважных и преданных воинов и сказал так: — Переоденьтесь брахманами и идите к тому королю, который у Пил мою дочь. II уоейте его. Когда вы совершите эту казнь, убейте этими же мечами друг друга. И будь- 30 те уверены, что я достойно позабочусь о ващих осиротевших семьях. Витязи переоделись странствующими брахманами, спрятали иод одеждой мечи п отправились исполнять приказание. И.м удалось проникнуть по дпорец и даже получить аудиенцию у Парату. Они приблизились к королю, выхватили мечи и заруппли его. А затем зарубили друг друга. Нарату, «плохоГг король», продержался у власти четыре года — с 1167 до 1171-го. Когда он погиб, ему было сорок девять лет. Па престол воссел его сын Наратейика. У него было три королевы, утверждают хроники, любил он их всех одинаково и потому старательно следил за тем, чтобы и слонов, и дворцов, и музыкантов у них было поровну. Любовь сразу к трем женщинам опасна. В копце концов обнаруживается, что любить трех — значит не любить пн одну. И можно предположить, что Наратейнке хотелось настоящей любви. Иак-то королю подарили юную девулшу, которая ему не поправилась, так как была слишком гона, костлява и голенаста. И ути ее торчали в стороны. Сообщив об этом со смехом окружающим, Наратейика отдал ее своему младшему брату Нарапатиситу. Младший брат жил с матерью, и та, полюбив девочку, не только научила ее всему, что положено знать и уметь наложнице, но и подрезала ей уши. Далее все было как в сказке. Король увидел наложницу младшего брата, уже расцветшую и прекрасную, и возжелал ее. Чтобы овладеть ею, оп решил отправить брата с глаз подальше и потому приказал ему подавить восстание, вспыхнувшее в горах. Брат взял войско и двинулся в поход, а король тут же приказал привести к нему красавицу с подрезанными ушами. Но Нарапатиситу перед отъездом призвал к себе верного слугу Нга Пью и сказал: — Если случится что неладное, бери моего любимого коня Тудо, которого я оставляю тебе для этой цели, и скачи ко мне. Пока король развлекался с красавицей, Нарапатиситу добрался до места назначения и там обнаружил, что никакого восстания пет. А верный слуга поскакал к своему господину. Ехал он весь день, устал и, когда начало смеркаться, остановился переночевать. 31 Нга Пью пе знал, что был совсем рядом с лагерем На-рапатиситу. Пока он спал, копь пасся в лесу. Почуяв, что близко его господин, он помчался к шатру принца. Ночью Нарапатиситу проснулся оттого, что рядом ржал его любимый конь. II понял, что в столице случилось несчастье. Л утром, не найдя копя, Нга Пью пешком за полчаса добрался до лагеря принца. И все ему рассказал. Нрипц выслушал слугу и пришел в ярость. Гпев его был обращен как против старшего брата, так и против Нга Пью. — Как ты смел спать рядом с лагерем! Мы потеряли несколько драгоценных часов! И тут же зарубил своего верного слугу. Затем он поверпул войско назад и выслал разведчиков, которые должны были проникпуть во дворец и убить короля. Король долго бегал от убийц по помещениям дворца. Наконец заперся в уборной, но его отыскали и там. И зарубили, хотя он молил даровать ему жизнь и обещал верно служить брату. Это случилось в 1174 году. Зпачит, Наратейнка успел пробыть на тропе три года. Нарапатиситу взошел на престол, провозгласил своей главной королевой красавицу с подрезанными ушами и благополучно царствовал тридцать пять лет. Такова версия бирманских хроник о событиях 1167— 1174 годов. Однако эти сведения вызвали у ученых сомпения: так ли было на самом деле? Уже внимательное чтение самих хроник дает повод для недоумения. Про всех королей паганской династии подробно рассказывается, какие они осуществили реформы, какие пагоды и храмы построили, какие богоугодные дела совершили, где прорыли каналы и какие воздвигли плотины, с кем воевали и с кем заключали договоры. Это естественно — такова королевская служба. Ничего подобного о Нарату и Наратейнке не сообщается. Есть только перечень беззаконий и описание любовных историй, аналоги которым нетрудно отыскать в фольклоре. Но даже не это главное. Обнаруживается, что надписи того времени и археологические данные радикально расходятся с хрониками — единственный раз за всю историю государства. Двести 32 пятьдесят лет истории Пагана отражены в хрониках достоверно, а семь лет — неправильно. Из надписей известно, что храм Дхаммаянджи возводился королем Имто Сьяном, который наследовал Кансу I (Алаунситу). Но храм начали сооружать в 1165 году, и в том же году строительство было прервано. Значит, Алаунситу не дожил до 1167 года, как утверждают хроники: уже в 1165 году престол занимал другой король. В так называемой надписи на горе Тицо приводится список паганских королей,— правда, без дат царствования. В этом списке за Кансу I следует Имто Сьян, а за ним сразу — Кансу II, другое имя которого было Нарапа-тиситу. Таким образом, даже если Имто Сьян — это На-рату, то пикакого Наратейнки вообще не существовало. Наконец, еще одпо соображение. В течение всего XII века в Пагане земельные сделки и результаты судебных процессов, касающихся владения землей, фиксировались на камнях — так было надежнее, чем обращаться к бумаге. Камни эти ставились на той земле, которая была объектом сделки. Они обычно датированы, и чаще всего на них указывается имя короля, при котором сделка совершена. Таких падписей сотни. Надписей же с именами Нарату и Наратейпки нет. Правда, нет и надписей с именем Имто Сьяна. Последнее соображение. Строительство большого храма — дело престижное, государственное. Прервать его могло лишь страшное бедствие. Даже еели бы Имто Сьян просто умер, процарствовав совсем немного, его преемник обязательно бы завершил сооружение храма — это важная заслуга в понимании буддиста. А храм Дхаммаянджи не был завершен. Значит, не только с Имто Сьяном что-то случилось. Случилось со всем государством. И событие это было настолько трагическим и, очевидно, неприятным для потомков, что о нем вообще следовало забыть. Но что могло произойти в Паганском государстве? Эта загадка так и осталась бы неразрешенной, если бы на помощь пе пришли хроники Цейлона (Шри-Ланки), государства, тесно связапного с Паганом торговыми и ре-лигиозпыми узами. Имеппо туда уехал Пантагу, а за ним и другие буддийские мопахи. В цейлонской надписи Деванагала, относящейся к концу XII века, говорится: «Человек по имени Бхуваннади-та, царь Араманны, сказал: „Мы не будем заключать до- 2 заказ 3473 33 говор с островом Ланка..." И тогда его величество король Ланки скомандовал: „Погрузите людей на тысячу кораблей и пошлите их в поход на Лрамапну". Полководец Кит Нуварага, подчинившись этому приказанию, отплыл к Араманне, взял штурмом город Кусумья, и через пять месяцев король Арамацны направил послов со словами: „Мы заключим договор"». Араманна в цейлонских текстах — Пагап. Кусумья — город Бассейн, южный морской норт Бирмы. Надпись сообщает о событиях 1165 года. Именно того года, когда было внезапно прервано строительство храма Дхамма-янджи. Эти события описаны несколько подробнее в цейлонской же хронике Чулавамса. Чулавамса сообщает, что некий пагапский король вдвое поднял цены на слонов, которыми Бирма торговала с Цейлоном. И запретил, хотя это и было принято, отдавать слона за каждое судно с грузом, пришедшее с Цейлона. Цейлонские послы, которые ехали в государство Ангкор, были арестованы на побережье Тепассерима, то есть на юго-востоке Паганского государства. Цейлонская принцесса, которая плыла в Ангкор, чтобы выйти замуж за тамошнего короля, была перехвачена и увезена в Па-ган. Последнее было прямым вызовом цейлонскому королю Параккама Баху I (1153—1186). Очевидно, за этими событиями скрывается сложная политическая игра, связанная с Великим торговым путем. Цейлон, ранее союзник Пагана, вступает в дружественные отношения с государством кхмеров — Ангкором. Апг-кор, восточпый сосед Пагапа, претендовал на южные области Бирмы и, судя по камбоджийским хроникам, даже одно время владел тем самым Тенассеримом, где бирманцы арестовали цейлонских послов. Так что посольство, которое оказалось именно в спорных, пограничных с Апг-кором местах, и принцесса, которую послали старому противнику Пагапа, никакой радости в Пагапе не вызвали. Паган не хотел оказаться меж двух огней. Цейлон принял вызов, и там стали готовить флот вторжения. Как правило, в Пагапе первые годы после воцарения нового короля проходили в подавлении мятежей — как провинциальных, так и поднятых королевскими родственниками. У королей было несколько жен, множество наложниц и, разумеется, немало сыновей, и обойденные 34 властью обычно не соглашались с тем, что престол должен принадлежать именпо тому, кому достался. Их сопротивление должно было возрасти, если рассказ хроник о смерти Кансу I отвечал действительности и Имто Сьян был отцеубийцей. Следовательно, цейлонцы, которые к тому же получили информацию о положении дел в Пагане от Пантагу и других монахов, знали, в какой момент ударить. Вот что сообщает хроника Чулавамса о дальнейших событиях. Флот был снаряжен за пять месяцев. На корабли были погружены годовой запас продовольствия и оружие, включая стрелы с тяжелыми железными наконечниками — специально для борьбы со слоновьей кавалерией (элефантерией). Были взяты даже лекарства от лихорадки, что свирепствовала в низинах Южной Бирмы, и средства против яда, которым бирманские воины смазывали свои стрелы. Не все корабли добрались до Бирмы. Некоторые утонули, попав в шторм, один пристал к Андаманским островам, и его экипаж захватил там много рабов. Военачальник по имени Китти высадился в Бассейне и взял его. А другая группа войск поднялась вверх по Иравади и захватила Паган. Король был убит. Затем под треск барабанов цейлонцы провозгласили конец бирманского государства и присоединение его на вечные времена к Цейлону. Дополнительные сведения содержатся в одной кхмерской надписи, где говорится, что войска Ангкора захватили Тенассерим и оккупировали область Пегу — это Юго-Восточная Бирма. Обладание южными портами Пагана означало коптроль над торговым путем. Надписям следует верить. А если так, то в 1165 году или чуть ранее престол в Бирме занял Имто Сьян и, борясь с мятежниками и соседями, начал сооружать храм Дхаммаянджи. В том же году он вступил в конфликт с процейлонской группировкой — так можно трактовать бегство монахов на Цейлон. Разразилась война на два фронта — с Цейлоном и кхмерами. Пагайское государство было побеждено, а сам король погиб. Разумеется, строительство храма было прервано. Но что случилось потом? Господство Цейлона пад Па-гапом не могло быть длительным. Как намеревались цейлонцы держать в руках большое государство, отделенное от них морем? Ипое дело, если в зтом предприятии уча- 35 ствовали кхмеры: у них была возможность ввести в Бирму более значительные силы. Бирманский историк Тан Тун полагает, что вплоть до 1174 года в Бирме сидел цейлопский паместник. И именно этот факт был настолько возмутителен и унизителен для авторов хроник, что они пошли па подлог и ввели вместо наместника двух вымышленных королей. Мне трудно согласиться с Тан Туном. Против него — исторический прецедент. В те времена и в том регионе происходило немало войн и войска одних государств занимали столицы других. Но никогда или почти никогда не наблюдалось прямого подчинения, даже если враждующие государства были соседями. Куда проще было посадить па престол своего ставленника из местной знати. А он держался за власть с помощью завоевателей, иначе бы его свергли. Сам собирал палоги, содержал армию. Иногда такие марионетки восставали против своих благодетелей,— очевидно, в Бирме это случилось не сразу. Посадив на трон одного из припцев, вернее всего Наратейн-ку — сына убитого Имто Сьяпа, цейлонцы оставили в Нагане гарнизон, который мог рассчитывать на помощь кхмеров, обосновавшихся па юге страны. Именно поэтому унижение Пагана растянулось на несколько лет. И лишь в 1174 году Кансу II сумел вернуть стране независимость и изгнать врагов. О том, что бирманский престол занимал ставленник цейлонцев, говорит фраза в цейлонской надписи: «Через пять месяцев король Араманны сказал: „Мы заключим договор"». Договор, очевидно, выгодный для Цейлона. Марионетки и коллаборационисты никогда не пользовались уважением потомков. И бирманские хроники следовали зтой традиции. Но намеки на действительные события в пих проскальзывают. Например, в пих говорится, что король На-рату был убит иностранцами. Разумеется, при нехватке письменных источников всегда остается возможность ошибки. А единственный доживший до нас участник тех драматических событий — храм Дхаммаянджи — молчит. Судьба Ангкорской империи сложилась иначе, чем судьба Нагана. Паган никогда не переставал быть важнейшей частью бирманской истории. Ацгкор же канул в небытие. Паганское королевство погибло в конце XIII века. Но Бирма осталась. Остались бирманцы, осталась религия — буддизм-хинаяна. Остались принципы государственной власти и структура общества, сохранилась непрерывная последовательность сменявших друг друга государств и столиц. Паган был гордой памятью о прошлом и источником легенд. Тому целый ряд причин. Во-первых, бирманцы никому вплоть до конца прошлого века не уступали власти в своей стране. Во-вторых, Бирма ограждена с суши горами, и потому внешпее влияние на нее ограничено. В-третьих, Паган был первым большим государством в стране, все остальные — его продолжение. На территории нынешней Кампучии история текла иначе. Занимая юг Индокитайского полуострова, Кампучия географически составляет часть обширпой холмистой равнины, и никаких серьезных преград между нею и соседями не существует. Кхмеры, обитатели тех мест, жили в тесном общепии с соседпими народами, и центры политического господства то и дело перемещались. Господство кхмеров — лишь один из исторических эпизодов. До них этой областью правили цари Фунани, короли Шривиджайи, Тямпы, Чен- 37 лы и других государств, некоторые из них оставили в истории лишь свое имя. После падения империи, созданной кхмерами, там властвовали тайские короли. Перемена власти вела и к переменам идеологическим. Правда, можно проследить известную преемственность: уже в раннем средневековье тут, как и в европейском феодальном обществе, действовали правила дина-стийпой общности сменявших друг друга государств. Происхождение от «лунпой» и «солнечной» дипастий древней Фунапи было важным фактором при выдвижении притязаний на власть. Мельчая, скрываясь на Яве или правя кучкой деревень па окраине страны, потомки древних царей ждали своего часа. Они надеялись верпуться к власти с помощью выгодпого брака, сильных родственников или союзников. И для этого имелись веские основания. Цари и князья меняли религию в зависимости от своих политических интересов. Чаще всего они были вишнуитами или буддистами-махаянистами (северного толка). Эти верования пришли из Индии на рубеже нашей зры вместе с индийскими торговцами, авантюристами и брахманами. Но население тех мест исповедовало в основном анимизм: перемены в идеологическом окружении того или иного властителя мало кого интересовали. В текучем, неустойчивом мире, границы которого менялись в зависимости от баланса сил между царями и князьями, где верхушка общества поклонялась одним богам, а само общество — иным, и возникает Ангкорская империя... Сто лет назад французский натуралист Апри Муо, путешествуя по Центральной Камбодже, прослышал о том, что в глубине леса стоит «затерянный город». Католический миссиопер, который видел развалины, утверждал, что они невероятно велики. Муо заинтересовался и предложил ему отправиться в лес. Сначала они шли несколько часов по узким тропинкам, потом пробирались через чащу и наконец, когда Муо уже совсем обессилел, оказались на прогалине. Среди толстых стволов и густой поросли бамбука он увидел огромные камеппые глыбы, раздвинутые корнями деревьев. Некоторые башни поднялись выше самых высоких деревьев. 38 До сумерек Муо и его спутник, забыв об усталости и жаре, осматривали развалины, но оцепить их размеры и значение Муо пе смог. И это неудивительно: самый большой в мире мертвый город запимает площадь во много десятков квадратных километров. Его значение и масштабы стали ясны лишь после того, как в течение многих лет экспедиции археологов работали там, расчищая лес и составляя план города. Поверить в Ангкор было трудно, так как народ, некогда воздвигший его, впоследствии пе создал ничего подобного или даже похожего. Не было аналогий Ангкору и в других странах. Постепенно история Апгкорского государства была восстановлена по надписям, археологическим раскопкам и летописям соседних государств. И вот что нам теперь известно. Кхмерское государство было в очередной раз возрож-депо в начале IX века принцем, приплывшим с Явы. Этот принц принадлежал к «солнечной династии», и, очевидно, при нем и было припято название страны — Камбуджа. Царям кхмеров подчинялась лишь часть современной Кампучии, но претензии у них были велики. Хотелось сравняться могуществом с соседними государями, куда более сильными. И вот в 822 году впервые был совершен священный обряд, призванный объявить всему миру, что отныне Камбуджей правит живой бог. Более того, кхмерский царь объявил себя чакравартипом — завоевателем вселенной. Был даже избран брахманский род, члены которого, наследуя друг другу, должны были исполнять функцию верховных жрецов при живых богах. После этого история Камбуджи, или Ангкорской империи, шла замысловатыми зигзагами. То государство распадалось на несколько княжеств, то в него вторгались армии соседней державы — Тямпы, то оно попадало в зависимость от Шривиджайи, то само покоряло окрестные земли. Но что бы ни случалось с Камбуджей, все ее властители считались живыми богами и независимо от того, была ли там в чести буддийская религия или индуизм, главным в стране оставался культ дэвараджи — бога-царя. Для того чтобы этот культ укрепить, создавались многочисленные храмы и мопументы, строились новые столицы. Если паганские короли (да и то далеко не все) ограничивались строительством одного большого храма, то цари Ангкора старались превзойти друг друга в гранди- 80 озности и числе сооружений, призванных возвеличить самого властителя или его предков. Рекорд в этом отношении побил царь Сурьяварман II, который умер в 1150 году, разорив страну бесконечными войнами и грандиозным строительством. Именно при нем был сооружен знаменитый храм Апгкор-Ват, тот самый, который откроет через семьсот лет Муо. Апгкор-Ват был построен с единственной целью — восславить навечно бога-царя Сурьявармана, о котором сегодня помнят лишь несколько историков и искусствоведов. Что же зто такое — Апгкор-Ват? На углах прямоугольной камеппой платформы размерами сто на сто пятнадцать метров и высотой тринадцать метров поднимаются четыре башни, сходные с обрезанными снизу початками кукурузы, высотой с двадцатиэтажный дом каждая. В центре платформы стоит центральная башня, значительно более высокая. Все это гигантское сооружение покоится на мощпом основании, обнесенном высокой стеной с крытыми галереями. Вокруг — лес колонн, затем внешняя стена, сторона которой — километр. И это еще не все: за внешпей стеной находился ров ши-рипой почти в двести метров, выложенный каменными плитами. Все каменные плоскости украшены барельефами и ор-иамептом. Если к тому же учесть, что осповные башни Апгкор-Вата были позолочены, а все стены и барельефы раскрашены, то можно себе представить, какое изумитель-пое зрелище являл собой этот храм. Вокруг Ангкор-Вата был расположен правильпо спланированный город с миллионным населением, вокруг и внутри которого стояли храмы, посвященные предыдущим царям-богам или их предкам. Некоторые ветшали в небрежении, ибо принадлежали представителям другой династии или узурпаторам, другие подновлялись. Вокруг, за полями, каналами и водохранилищами, расстилались бесконечные тропические леса. И ждали, когда уйдут люди, когда забудутся лмепа спесивых владык и можно будет спокойно поглотить город и храмы. Сурьяварман, создатель Ангкор-Вата, был индуистом и почитал себя воплощением бога Вишну. Человек, о котором пойдет речь, ибо его жизнь пересекла то мгновение в истории человечества, что условпо зовется 1185 годом, царь Джаяварман VII, был буддистом-махаянистом. Сурьяварман II умер в 1150 году. 40 Его наследник принял разоренную войнами и гигантскими строительными причудами страну, которой дорого обошлась имперская политика. Такое случалось и будет случаться в истории. В XVI веке Португалия станет мировой державой и ее колонии многократно превзойдут метрополию размерами и населением. Выкачивая из колоний золото и пряности, Португалия в то же время станет беднеть. Ее солдаты и моряки погибнут в джунглях Бразилии и у берегов Китая, золото и пряпости сожрет политика завоеваний — стремление раздвинуть границы империи. А когда в Европу придет капитализм и поднимутся новые нации, они легко оттеснят Португалию. Общественные и экономические отношения в этой империи закоснеют — сил для развития не остапется. Подобпая беда постигла и Ангкорскую империю. Преемник Сурьявармана продержался на престоле десять лет. Строительство при нем велось в меньших масштабах: царь старался удержать в руках то, что завоевал его предшественник. Но это ему не удавалось. Государство катилось к распаду. И вскоре начались крестьянские восстания, религиозпые войны, сепаратистские выступления, заговоры и борьба кланов. Ни одной надписи не дошло до нас от этого десятилетия — люди жили только сегодняшним днем, уже не веря, что когда-нибудь наступят более спокойные времена. Джаяварман VII был законным наследником престола, старшим сыном царя. Но когда его отец умер, он отказался от власти в пользу своего младшего кузена. Иное решение повлекло бы за собой гражданскую войну, а принц полагал, что страна и без того сыта войнами. Оп уехал из столицы. Вскоре после этого страну охватило крестьянское восстание Бхарата Раху, и, прежде чем его подавили, прошло несколько лет. Одно время повстанцы даже осадили столицу. Восстание настолько ослабило империю, что от нее отпали вассальные государства и в пределы Апгкора начали вторгаться враги. В этой обстановке произошел дворцовый переворот, и царь был свергнут. К власти пришел один из придворных. Узнав о перевороте, Джаявармап решил предотвратить новые несчастья, грозившие стране, и поспешил в столицу. 41 Но когда он подступил к ее стенам, оказалось, что его кузен уже убит, а узурпатор твердо уселся на троне. И вновь Джаяварман мирно уходит в тень. Он не хочет крови. Ему уже под сорок. У Джаявармапа сильное лицо. Широкое, с выступающими скулами, с выпуклым широким лбом. Под размахнувшимися, густыми бровями чуть раскосые большие глаза, пос широкий, ноздри раздуты, очень большой рот с умеренно толстыми, четко оформленными губами, утолки которых опущены, отчего выражение лица кажется несколько презрительным. И крутой, упрямый подбородок. Лицо красивое, энергичное, лицо вождя, а не отшельника. Узурпатор продержался на троне двенадцать лет. Он жестоко подавил крестьянские восстания, казнил недовольных вельмож, но тут на страну навалилось новое несчастье: соседнее государство Тямпа, которое неоднократно становилось вассалом Апгкора, воспользовалось ослаблением кхмеров и не только верпуло себе независимость, но и начало наступать на Ангкор. Тямский царь пригласил китайских военачальников, которые перестроили и перевооружили его войско, в частности сформировали отряды конных лучников. Армия тямов вторглась в пределы Ангкорской империи и год за годом все более теснила кхмеров. Ангкор сопротивлялся несколько лет, по ресурсы государства были истощены, и в 1177 году тямский флот под командованием китайцев подошел по внутренним водным артериям к стенам ангкорской столицы. Этот удар был неожидан. Столица после недолгого сопротивления пала, узурпатор был убит. Впервые по улицам Ангкора шли алчные завоеватели, впервые они врывались в его храмы, оскверняя гробпицы кхмерских царей и разбивая статуи. Когда тямы наконец покипули страну, Ангкорской империи фактически не существовало. И тогда вельможи и монахи из разграбленной столицы отправились на север, где в своем имении жил постаревший Джаяварман, проводя время в сельских занятиях и за чтением мудрых книг. Они бросились в ноги Джаяварману: он был их последней надеждой. Он был единственным бескорыстным и уважаемым кпязем. Поддавшись уговорам, поверив, что его долг — спасти Ангкор, который стоит на краю гибели, Джаяварман принялся энергично организовывать сопротивление врагам. Война продлилась еще четыре года. Были поражения, 42 отступления, но кхмеры понимали, что мир может наступить только в случае победы над тямами — пощады от них ждать не приходилось. Джаяварман решил нанести врагам удар там, где они чувствовали себя неуязвимыми: Тямпа была морской державой, и флот ее господствовал у берегов Индокитайского полуострова. Джаяварман понимал, что, до тех пор пока господство на море не будет отнято у тямов, их не удастся победить: неприятельский флот всегда сможет оказать поддержку своим войскам. К тому же тямы блокировали порты кхмеров и прервали торговлю Апгкора с другими странами. На реках и озерах Апгкора спешно в строжайшей тайне сооружались боевые корабли. Так как верфи были разбросаны в разных местах, тямские лазутчики не смогли оцепить масштабы этого предприятия. Когда флот был построен, Джаяварман приказал посадить на корабли лучших воинов и вывести половину флота в море. На этот раз все совершалось открыто, с шумом, празднествами: царь хотел, чтобы обо всем узнали тямы. Те узнали. И были удивлены, но не испуганы, так как их силы превосходили ту часть кхмерского флота, которую царь решил «обнародовать». Когда же до Ангкора докатились вести о приближении тямской армады, Джаяварман повелел вывости в море и те корабли, что были спрятаны на реках. В 1181 году произошло грандиозное по тем временам морское сражение. Каким оно было, можно увидеть и сегодня — на барельефах ангкорского храма Байон. Тямский флот был уничтожен. Это сражение, в ходе которого погиб царь Тямпы, предопределило исход войны. Тямское войско начало отступать, и был подписан мирный договор. На зтот раз Джаяварман не уехал в свои имения. В конце 1181 года он был коронован под именем Джаявар-мана VII. Первые годы его правления ушли на подавление восстаний и волнений в дальних провинциях, а когда в стране воцарился мир, Джаяварман приступил к восстановлению столицы. Это было естественно, но Джаяварман пошел дальше всех своих предшественников. Немалых средств и усилий потребовало возрождение ирригационных систем и водохранилищ, ремонт плотин и 43 каналов, разрушенных за время двадцатилетней смуты. Но без возрождения хозяйства попросту не было бы средств для исполнения широкой программы, задуманной Джаяварманом. Ведь завоевательных войн Ангкор тогда не вел: царь отказался от них. Отстроив разрушенную тямами столицу, Джаяварман обнес ее стометровым рвом и каменной стеной высотой восемь метров: оп надеялся, что такие укрепления будут не по .чубам врагу, даже если он сможет добраться до Анг-кора. Сохранились мосты через рвы, каждый шириной пятнадцать метров. На хобеих сторонах моста сидят по пятьдесят четыре гиганта, которые держат на руках ог-ромпую каменную змею — опа и служит перилами. Ров и внешняя стена города достигают в длину тринадцати километров. Но ограниченная ими территория — лишь религиозный и административный цептр столицы. Горожане жили за ее пределами, в кварталах, тянувшихся вдоль каналов. Одновременно Джаяварман наводил порядок во всей империи. Были проложены широкие мощеные дороги, свя-гтвшие столицу с провинциальными центрами. Они шли по высоким насыпям, так, чтобы в половодье вода не достигала дорожного полотна. «Дорога дружбы», соединившая Ангкор со столицей Тямпы, тянулась на семьсот пятьдесят километров, а длина Южной дороги, петлей обегавшей приморские провинции, составляла девятьсот километров. Но проложить дороги было еще полдела. Джаяварман решил позаботиться о тех, кто будет путешествовать по ним. Вдоль дорог были построены гостиницы, всего их было сто двадцать одна. Развалины пятнадцати гостиниц были найдены археологами. Все они сооружены по «типовым» проектам. Это каменные здания длиной по фасаду в пятнадцать метров. Внутри находились жилые помещения с очагами. Следующий шаг Джаявармана был уж совсем необычным. Он приказал построить во всех провинциях империи больницы. Было построено более ста больниц. В надписи, найденной возле одной из них, приводятся слова Джаявармана, сказанные им о самом себе: «Он страдал от болезней своих подданных больше, чем от собственных, ибо горести народа, а не свои горести составляют заботу царей». Было бы заблуждением полагать, что эти больницы были примитивными лечебными пунктами, где знахарь 44 выдавал снадобья страждущим. Сохранилось их «штатное расписание». В каждой было девяносто восемь человек — врачи и обслуживающий персонал. Лекарства они получали с царских складов. К каждой больнице были прикреплены деревни, которые снабжали больных пищей, за что освобождались от налогов. Пожалуй, подобного не сыщешь ни в одной средневековой стране. Позаботившись о телесном здоровье народа, Джаявар-ман перешел к делам духовным. В столице и провинциальных центрах были открыты многочисленные школы для ремесленников и художников. При буддийских монастырях и независимо от них существовали школы, где преподавали философию, риторику и искусство поэзии. Была создана даже академия для женщин, которую возглавила жена Джаявармана, Индрадэви, женщина мудрая и ученая. Ей принадлежат выбитые на камне слова о Джаявармане: «Он поднялся для того, чтобы спасти землю, отягощенную грехами». В стране царит мир. Правит ею царь, который столько раз отказывался от власти и пришел на помощь народу лишь в час крайнего бедствия. Мудрая власть его — отеческая рука, простертая над миллионами подданных... И самое удивительпое, что все это — правда. До определенного момента. Метаморфоза, происшедшая с Джаяварманом, кажется удивительной, когда смотришь на те события с высоты столетий, и объяснения ей мы никогда пе получим, так как надписи молчат об этом, современники не оставили воспоминаний, летописи соседних стран лишь упоминают о результатах событий, но не говорят о побудительных причинах. Так что мы можем лишь гадать. До пятидесяти лет Джаяварман прожил в тишине своей добровольной ссылки; истинный буддист, он отрешенно смотрел на мирскую суету современников. Можно предположить, что, будучи призван на царство и вступив в отчаянную схватку с тямами, оп почитал свои действия лишь выполнением долга и верил, что, добившись мира, вернется к покою отшельничества. Но дальше действовала железная логика событий. Разгром тямов еще ничего не решал. Оставить разоренную страну на милость корыстных вельмож значило погубить плоды всех своих трудов. Ясно было: пройдет несколько 45 месяцев, и все верпется на круги своя. Гибель Ангкора станет неизбежной. И он, Джаяварман, будет виноват в том, что уклонился от тяжкой доли государя. Джаяварман короновался. И старался быть идеальпым буддийским моиархом. Но нельзя быть правителем государства, охватывавшего большую часть Индокитайского полуострова, занимаясь лишь строительством больниц и гостиниц. Снова зашевелились тямы, к войне с Пагапом толкал Цейлон, сложно складывались отношения с островной империей Шривиджайя. Внутри страны подняла голову оппозиция. Провинциальные князья, видя, что царь стар, исподволь подкапывались под трон. К тому же Джаявармана окружали тщеславные жепы и родственники, напыщенные брахманы, жрецы бога-царя, каковым он быть не желал... Легко оставаться скромным буддистом, живя в отдаленном имении. Куда труднее, если ты вознесен на вершину власти и у твоих ног ползают князья и вельможи, перед тобой склоняют головы иностранные послы, а поэты создают тебе панегирики. Неизвестно, произошла ли перемена в Джаявармане мгновенно и однажды утром он проснулся другим человеком, или этот процесс шел постепенно — процесс превращения человека, чуждого тщеславия, в тирана, страдающего манией величия. Можно примерно указать тот рубеж, после которого мы уже не видим прежнего Джаявармана. Это конец 80-х годов. Почва для такого превращения была подготовлена традицией Ангкора, культом бога-царя. Культ личности как бы сидел в засаде, поджидая момента. И дождался. Старый царь провозгласил себя живым богом, земным воплощением бодхисаттвы Локешвары, будущим Буддой. И, разумеется, чакравартином — покорителем вселенной. Джаяварман в одночасье забывает о собственных принципах. И на страну, лишь недавно вздохнувшую свободно и поверившую в приход счастливых времен, обрушиваются страшные бедствия. Царь собирает громадное войско и бросает его против Тямпы, шлет армию завоевывать Южную Бирму, покоряет княжества Южной Малайи. Все эти действия уничтожили то, к чему он стремился ранее, и были сходны с попыткой рубить мечом жидкое 46 тесто. Как только вытаскиваешь клинок, тесто смыкается. Тямпа была покорена, столица ее разрушена, и король привезен в цепях в Ангкор. Но через несколько лет оставленный там марионеточный властитель изгнал кхмеров. Паган вернул себе южные провинции, да и малайские княжества вскоре забыли о кхмерском завоевании. Но войпы, которые будут идти без перерыва до самой смерти Джаявармана,— только часть беды. Вторая — безумное строительство сооружений, призванных возвеличить живого бога. Оно тоже будет вестись непрерывно до самой смерти Джаявармана. Вчерашний благодетель обескровил государство. И трагедия усугублялась тем, что прожил Джаяварман удивительно долго. Судя по надписям, он умер лишь в 1218 году, дожив до девяноста лет. Самым невероятным произведением Джаявармана стал храм Байон. Ничего подобного для прославления одпого человека па Земле пе делалось. Фантастическая изобретательность больного манией величия царя вызвала к жизни фантастическое творение зодчего. В центре столицы было построено приземистое сооружение, состоящее из каменных галерей и низких залов. Все они богато украшепы барельефами — удивительными по экспрессии сценами боев с тямами. Куда ни посмотришь — кипит сражение. Гибнут корабли, крокодилы пожирают тонущих, слоны топчут воинов, люди убивают друг друга под деревьями и среди городских строений — голова кружится от бесконечного жестокого боя. И па этом постаменте, воспевающем насилие, подпи-маются к небу пятьдесят башен. Они стоят тесно, они подобны толпе гигантов, господствующих над городом. Каждая из четырех сторон каждой из пятидесяти башеп представляет собой многометровое камеппое лицо царя Джаявармана. Двести лиц царя возвышались над столицей и отовсюду были видны — задумчивые, глядящие вниз, большеротые, лобастые, вечные. Джаяварман не ограничился Байоном. Его лица глядели с въездпых башен, па площадях и в храмах стояли его статуи. Повелитель дряхлел. Но все новые и новые башни с его лицами воздвигались в империи, и лицо царя па них не менялось. Да и могут ли морщины избороздить лицо бога? 47 Давно уже перестали строить в Ангкоре больницы и гостиницы, прекратилось сооружение водоемов и каналов: каждый камень из каменоломен везли в город, чтобы положить в стену нового храма или новой башни. Обезумевший от веры в собственное величие, впавший в маразм, царь каждое утро садился в носилки, и его несли по строительным площадкам. И он смотрел, как поднимаются стены, и торопил зодчих: каждый храм был его божественной заслугой, царь старался заработать себе славу, достойную Будды. Исследователи, изучая историю Ангкора, обратили внимание на то, что от многочисленных храмов и монументов, созданных в последние годы жизни Джаявармана, до пас почти ничего не дошло — только развалипы. И когда они стали искать причину, обнаружилось, что эти здания были построены халтурно, на живую нитку. Видимо, архитекторы понимали, что от них никто не требует истипно великих произведений — нужно было одно: много, много, еще больше храмов! ...На следующий год после смерти Джаявармапа его сын был вынужден окончательно вывести войска из Тям-пы. Империя съеживалась. Ее дни были сочтены... Японская империя развивалась в изоляции от остального человечества, прячась на краю света, за морем, на гористых островах, которые нередко трясло жестокими землетрясениями, а порой трепало свирепыми бурями. Но изолированность Японии была относительна. За странными даже для соседей — китайцев и корейцев — обычаями скрывались те же самые закономерности развития общества, которые господствовали па всей планете, а за удивительным и нелогичным, с точки зрения европейца, характером японца таился тот же человек, что во Франции или Иране. Контакты с материковой Азией существовали издавна. На западе Японии были целые районы, заселенные выходцами из Китая и Кореи. В течспие всего I тысячелетия нашей эры эти контакты развивались. К XII веку Япония — уже постояпный торговый партнер Китая и одип из важнейших истоков Великого шелкового пути. Ко времени, о котором идет рассказ, китайская цивилизация уже во многом определила духовное развитие Япопии, подарив ей множество изобретений и идей. Внешние влияния воздействовали па японское общество не впрямую. Чужой опыт и чужая мудрость цереосмыслива-лцсь — все становилось японским и порой неузнаваемым. Японская поэзия, соприкоснувшись с китайской, приобрела еще большую утонченность и лаконичность. Буддизм, пришедший из Индии, потеснил местную религию — сип-тоизм, но, будучи учением чрезвычайно гибким, впитал в себя древние верования и изменился, чтобы укорениться 49 на японской почве. Быстро покоряя чуткие к изящному двор и знать столицы, новые веяния куда медленнее завоевывали японского крестьянина, охотника или воина северных провинций. За пределами городов существовал другой мир, созданный веками суровой борьбы с природой. Средневековая японская империя была куда меньше современной Японии: северпая оконечность острова Хоп-сю — самого большого из Японских островов — все еще оставалась пограничным краем, где укрывались банды изгоев и разбойников. Северный остров — Хоккайдо — был землей почти неизвестной и принадлежал бородатым айнам, поклонявшимся медведю. Уже давно замечена закономерность: социально ин-тепсивпее развиваются те народы, природные условия страны обитания которых суровее и разнообразнее. Разумеется, эта закономерность верпа лишь до известпых пределов: экстремальный климат, как в Гренландии или в Сахаре, настолько подрывает экопомические возможпости развития, что цивилизации там как бы консервируются, тратя основные силы на то, чтобы выжить. Но природные условия Японии, с одпой стороны, были достаточно приемлемы, чтобы прокормить ее паселение и даже создать прибавочный продукт, с другой — там ничто не давалось даром. За все приходилось платить — потом, кровью, риском. К тому же к XII веку обозначилась и значительная неравномерность в развитии областей Японии: юг был густонаселен, там существовали многочисленные города, развивались ремесла, но земельные паделы были невелики и было много лишних ртов. На севере и северо-востоке природа была злее, шло покорение новых земель — их отвоевывали у гор и лесов, у айнов. Там, вдали от столицы, вырабатывался особый характер — воина, свободного землепашца. И это тоже сыграло свою роль в истории Японии. Императоры обитали в Киото — огромном деревянном городе со множеством богатых домов и дворцов, храмов и кумиреп. Землетрясения, жестокий бич Япопии, диктовали свои законы: легкий, почти невесомый деревянный домик с раздвижными перегородками не погубит хозяина, когда обрушатся стены и крыша. В Киото находились не только административный аппарат государства и императорский двор, по и множество чиновников и вельмож, проводящих жизнь у трона в на- 50 дежде подняться по служебной лестнице, получить выгодную синекуру, заслужить земли и деревни. Там жили также оружейники, маляры, ткачи, вышивальщики, столяры, пекари, торговцы, менялы. Юноши обучались наукам и художествам, купцы вели торговлю с заморскими странами. Из Китая и Кореи, из стран Юго-Восточной Азии шли шелка, парча, фарфор, чай, сандаловое дерево, изделия из меди, даже китайские медные монеты. Япопия отправляла на материк золото и серебро и поделки из этих металлов, ремесленные изделия, а также оружие, в первую очередь мечи. У япопцев был свой торговый флот, но чаще перевозками занимались китайцы. А вокруг столицы, на холмах, в подступавшем к ее стенам лесу, стояли буддийские и синтоистские храмы и монастыри. Центром столицы был императорский дворец. Там обитал, окруженный гордыми королевами и прекрасными наложницами, мудрыми вельможами п отважными полководцами, абсолютный владыка государства. Все делали вид, что это именно так. На самом же деле императоры Японией в средние века не правили. Государственные земли — а по закону все земли в стране были государственными — постепенно разбазаривались: надо было покупать верность вельмож, благосклонность фаворитов и монастырей. Государство постепенно теряло власть над землей, а значит, и над страной в целом. Быстрее всего этот процесс шел на окраипах, где феодалы, осваивая или завоевывая земли с помощью своих служилых людей — самураев, не желали делить доходы с императором. Формально императору продолжали поклоняться как священной особе. В действительности с ним не считались. Поочередно реальную власть в стране завоевывали могущественные феодальпые роды — Фудзивара, Тайра и Минамото. Все они находились в родственных отношениях с царствующим домом. Помимо жен у императоров были еще и многочисленные наложницы, у всех рождались дети; припцев в Японии было так много, что еще задолго до описываемых событий были узаконены правила, в соответствии с которыми на пятом поколении царские отпрыски переставали считаться принцами крови, получали иное имя и становились рядовыми членами класса феодалов. Предками Тайра и Минамото были такие вот несостоявшиеся принцы. Они также плодились, делились на ветви и семейства. Например, клан Минамото включал 51 тринадцать больших семейств, владения которых были разбросаны по всей стране, в осповном на востоке и на севере. Клан Тайра состоял из четырех больших семейств. Клан Фудзивара пользовался большим влиянием в столице, и его члены занимали важные придворные и государственные должности; между том мало кто из Тайра или Мипамото служил при дворе — для придворных они были провинциальными варварами. А двор в XII веке был декадентским, утонченным до женственности, щеголи даже ходили в жепских одеждах, красили брови и чернили зубы, подобпо женщинам, изысканность чувств и слезливость переживаний были законом, ухищрения придворного этикета были доведены до сложнейшей игры, нарушить правила которой считалось святотатством. Чем могущественнее становились провинциальные феодалы, тем труднее было в этом жестоком мире уцелеть феодалам мелким. Их деревпи грабили сильные соседи, на их дома пападали шайки бандитов. Для сельского жителя и мелкого феодала единственным выходом было отдаться под покровительство крупного князя, и, чем больше сокращалось число независимых владельцев, тем крепче становились Тайра и Минамото. Да и императоры, не надеясь на силу своей армии, несшей в основном охранпые функции, в случае беспорядков и волнений обращались к крупным князьям, чьи отряды были более боеспособны. Были в страпе еще вооруженные формирования, мно-гочислепные и воинственные,— монашеские дружипы. На японской почве мирный буддизм претерпел невероятные превращения. А причиной тому были экономические факторы: монастыри скопили в своих руках громадные земли и богатства. Богатства надо охранять, крестьян надо заставлять работать -¦- мопастыри обзавелись своими собственными отрядами, причем монахи отлично владели оружием. Тысячи застоявшихся в сытой и спокойной жизни монахов готовы были по первому знаку подняться на бой. Монастыри были подобны ежам, ощетинившимся иголками. А так как любой богач стремится стать богаче, то монастыри боролись пе только за сохранение накопленного, по и за расширение владений. Они даже воевали между собой. Человеческая жизнь ценилась невысоко. Святой обя-запностью воина было верно служить князю, который защищал и его самого, и его дом. Беспредельная предап-ность господину стала главным принципом кодекса чести, 52 и готовность умереть за господина была возведена в высшую добродетель и опоэтизирована. Дети самураев с пеленок воспитывались в этих понятиях. Буддизм отлично прижился в Японии, ему было легко приспособиться к феодальной морали: жизпь быстротечна, славная смерть улучшает карму и дает право надеяться на лучшую долю в будущем рождении. Но нельзя забывать, что самурайская мораль была не столь обязательна при дворе, неприемлема для городских жителей и совсем чужда ремесленникам и крестьянам. Самурайский дух — пе дух Японии, а лишь кодекс чести служилых воинов. В течение нескольких столетий в Японии главенствовал дом Фудзивара. Возвысившись уже в середине I тысячелетия, Фудзивара далеко не сразу захватили власть. Сначала их главными соперниками были буддийские мо-пахи, особенно в те годы, когда трон занимали императрицы,— как правило, при них влияние монахов было особенно сильным. В 781 году Фудзивара добились эдикта, запрещавшего жешцинам занимать императорский престол. Против власти Фудзивара стали подниматься другие феодальные кланы, чаще всего Тайра и Минамото. Но Фудзивара, занимавшие должности ближайших советников императоров, подавляли восстания Тайра с помощью Минамото, и наоборот. Правда, эти восстания не проходили бесследно для дома Фудзивара: победители обогащались за счет земель соперников, а Фудзивара были вынуждены еще и платить своим союзникам — опять же землями государственными или собственными. Неизбежно должен был наступить момент, когда провинциальные кланы станут угрозой для Фудзивара. Еще в IX веке Фудзивара добились узаконения важной для их господства традиции: императоры должны были жепиться лишь на девицах из этого дома. В каждом последующем императоре доля крови Фудзивара увеличивалась. К XII веку императоры по крови были чистыми Фудзивара. Но Фудэивара опи себя не ощущали, а старались найти способ отделаться от постоянной опеки могучих родственников. Остроумное решение принял император Сиракава в 1087 году. Четырнадцать лет он сидел па престоле, подчинялся Фудзивара и сильно недолюбливал их. Положе- 53 ние в стране ухудшалось, феодальные стычки и войны вскипали в разных ее концах, монахи полностью вышли из повиновения и даже вторглись в столицу, Киото. Именно этому императору принадлежат печальные слова: «В моих владениях есть три силы, над которыми я пе властен: это воды реки Камо, игральные кости и служители Будды». В 1087 году Сиракава отрекся от престола и принял монашеский сан. Такое случалось и раньше, императоры уходили в монахи, устав от государственных дел либо не угодив Фудзивара. Но Сиракава не перебрался в мопа-стырь, чтобы предаваться благочестивым размышлениям. Он попросту покинул императорский двор, передав трон своему сыну Хорикапе, которому еще пе исполнилось и десяти лет, и основал повый двор. Фудзивара были застигнуты врасплох. Один из них остался канцлером при малолетнем императоре, другие Фудзивара и их вассалы занимали все главные должности при дворе и формально оставались хозяевами в стране. В действительности же Сиракава стал теперь куда более значительной фигурой, чем раньше. Все это произошло потому, что род Фудзивара уже был не всемогущ, как раньше, ипаче хитроумный ход императора они пресекли бы в зародыше. Императоры-ипоки (когда Сиракава в 1129 году скончался, по его пути пошел император Тоба, процарствовавший в иноках тридцать три года) ищут союзов с Тайра и Минамото, опираются на воинственные монастыри, собирают земли уже не как государственные, а как частные, «иноческие». В государстве отныне существуют две власти. Император-ипок Тоба не выносил своего старшего сына Сутоку, царствующего императора. Он заставил его отречься от престола в пользу своего сына от любимой наложницы. Новому императору было всего два года. Сутоку ушел в монахи, и в стране стало три императора. Регентом при двухлетнем правителе Подпебесной империи был назначен его дядя из рода Фудзивара. Прошло четырнадцать лет. Мальчик-император стал юношей, но до зрелого возраста не дожил. Тогда в борьбу бросился свергнутый Сутоку, который задумал отдать престол другому младенцу — собственному сыну. Решение Сутоку вызвало раскол в семействе Фудзивара. На стороне Сутоку выступил умный, энергичный министр Ёринага Фудзивара. Компания, объединившаяся против Сутоку и его младенца-сына, была достаточно вну- 54 шительной: она включала старого императора-инока, его любимую постаревшую наложницу, других принцев и большинство членов клана Фудзивара. Враги Сутоку объявили, что преждевременная кончина юного императора была вызвана колдовством и виповен в этом не кто иной, как Сутоку. Своим кандидатом на престол они выдвинули Госиракаву, по выражению японской официальной истории, «юношу посредственных способностей». И в этот момент, в 1156 году, неожиданно умер император-инок Тоба. Сутоку сделал попытку захватить престол, по это ему не удалось. Тогда оп удалился в резиденцию своего главного союзника Ёринаги Фудзивара, чтобы начать войну. Феодальный мир Японии раскололся, и вражда разделила не только большие кланы, по и семейства внутри их. Один из братьев Фудзивара поддерживал Сутоку, второй — Госиракаву. Мипамото были как среди сторонников Сутоку, так и в числе его противников. Тадамаса Тайра вышел на защиту Сутоку, а его племянник Киёмори выступил за Госиракаву. В первом же сражении войско Сутоку было разгромлено. Победители сослали Сутоку на остров Сануки. Об этой короткой, но кровавой войне в Япопии говорили, что она разрушила человеческие отношения и погубила мораль. С людьми, выдвинувшимися тогда, пам придется встретиться еще не раз: на историческую арену выходят «юноша посредственных способностей», новый император Госи-ракава, и молодой князь из рода Тайра по имени Киёмори. Госиракава не желал быть игрушкой в руках слабеющих Фудзивара. Поэтому он отрекся от престола, ушел в монахи и таким образом — удивительный японский парадокс — обрел власть. Формально императором стал юный Нидзё. Госиракаве было суждепо пережить нескольких «светских» императоров. Он пережил великую войну восьмидесятых годов. Удивительная цепкость, отсутствие принципов и жажда удержать «теневой» престол позволили ему активно действовать в политической игре в течение тридцати пяти лет. Власть дома Фудзивара катилась к закату. Поводом для ноной междоусобной войны послужило оскорбление, которое папес канцлер Миципори Фудзивара князю Минамото, отказавшись женить своего сына на его дочери и предпочтя дочь Киёмори Тайра. Минамото и их 55 союзники из дома Фудзивара захватили императорский дворец, и Нидзё попал к ним в руки. От его имени они начали издавать эдикты и награждать друг друга высшими должностями и землями. Заодно они жестоко казнили канцлера Мицинори Фудзивара. Грубые самураи громко топали в дворцовых залах, пугая изыскапных придворпых, во дворе ржали кони, звенело оружие, поэты и поэтессы попрятались по углам, в городе царил переполох; года не прошло с прошлых неурядиц, как снова в Киото льется кровь. Через десять дней Тайра удалось выкрасть и перевезти к себе юного императора, и в тот же день император-инок Госиракава бежал из Киото и укрылся в буддийском храме. Тогда в дело вступила армия Тайра. Минамото были разгромлены, их вождь бежал в свои земли, но по дороге его перехватили вассалы Тайра и убили. После этого Тайра начали истреблять либо ссылать не только активных участников неудавшегося переворота, но и их родственников — могущество клана Минамото было сильно подорвано. Одни князья были убиты, другие вынуждены были укрыться в своих поместьях. Правда, сыновья предводителя восстания, Ёритомо и Ёсицунэ, остались в живых. Император Нидзё умер двадцати трех лет от роду. Это случилось в 1166 году. Ему наследовал двухлетний сын. Малышу, который знал только своих нянек и кормилиц, так и пе удалось понять, что происходит вокруг, потому что его дни на троне были сочтены. Глава клана Тайра, Киёмори, использовал традицию, введенную домом Фудзивара,— он заставил императора-инока породниться с ним, и к тому времени, когда состоялась коронация, в доме Госиракавы уже подрастал очередной кандидат в императоры — его сын Такакура, приходившийся Киёмори племянником. Через два года Киёмори приказал убить четырехлетнего императора и передать престол Такакуре. Еще через несколько месяцев Киёмори велел готовиться к торжествам в честь совершепполетия императора. Совершеннолетие императора праздновалось не в каком-либо определенном возрасте, а тогда, когда, по мнению близких и мудрецов, император созрел для такого события. Киёмори решил, что Такакура созрел к восьми годам. Как только это торжество совершилось, он жепил императора на своей пятнадцатилетней дочери. Таким об- 56 разом Киёмори приобрел полный контроль над императорской властью. Правда, еще оставался император-инок, но он был обязан дому Тайра жизнью и к тому же находился в изоляции. До конца семидесятых годов дом Тайра безраздельно господствовал в Японии. Тайра правили нагло, жестоко, не считаясь ни с кем. Для старой знати и окружения императора-инока опи были мужланами, которых еще недавно не допускали ко двору. Для провинциалышх феодалов Тайра были соперниками, угнетателями: их сборщики налогов и соглядатаи контролировали всю страну, верша суд и расправу над непокорными и следя за тем, чтобы другие семейства пе усиливались. Недовольны были и монахи; они кипели негодованием, глядя, как Тайра вмешиваются в дела монастырей и храмов. Когда недовольных много, опи пачинают искать пути к объединению. В страпе начали зреть заговоры, и за пими стояли либо двор Госиракавы, либо остатки клана Ми-намото. В средневековой Японии было развито уважение к литературе, к написанпому слову, понимание высокого призвания поэта и писателя. Поэтому ромапы, сборники стихотворений и исторические сочипения сберегались там даже в самые тяжелые годы. Японская средневековая литература удивительпо многообразна. Она впитала в себя богатство китайской литературы тапской эпохи. Любой образованный япопец мог прочесть наизусть стихи Бо Цзюй-и, великого китайского поэта, причем па китайском языке, который был латынью средневековой Японии. Немалое влияние на японскую культуру оказал и буддизм, пришедший в Японию через Китай, но сохранивший свою индийскую первооснову. И все же литература средневековой Японии никак не подражательна. По своему разнообразию, самобытности, изысканности она не имеет аналогов во всемирной литературе того периода. Притом нет иной литературы в мире, которая бы добилась столь органичного слияния прозы и поэзии. Обращаешься ли к дневнику фрейлины, сборнику анекдотов, приключенческому роману, исторической хронике — это обязательно синтез прозы и поэзии, потому что для японца уже в ту далекую пору поэзия — неотъемлемая часть повседневности. 57 Эпоха Хэйан * (IX—XII вв.), па конец которой и падают события, описанные в пашей книге, дала произведения разных жанров — от сборника анекдотов и историй «Ямато мопогатари» («Повести из Ямато»), антологий поэзии типа «Кокинсю» до множества романов, как «бестселлеров» вроде «Повести о дупле» («Уцубо мопогатари»), так и исторических ромапов-хрошш, подобпых «Повести о Гэндзи» («Гэндзи моногатари»), и, наконец, лирических дневников знатных жепщин. Для меня как читателя наиболее поразительны последние. Тысячу лет назад женщины в Японии много и хорошо писали. Автором самого знамепитого ромапа — «Гэндзи моногатари» — была придворная дама Мурасаки Сики-бу, «Ямато моногатари» скорее всего написала фрейлина Исэ. Куртуазность двора, присутствие множества фрейлин, наложниц и жен императоров и вельмож создавали особую атмосферу, которая требовала от светской дамы высокой образованности, утончеппости и изысканного вкуса. Японские знатпые дамы были изящны, прекраспы, как цветы, и жизпь их была непадежпа, как у нежных цветов, ибо опи целиком зависели от прихоти императора или вельможи. Стены дворца, хрупкие перегородки ширм создавали иллюзию постоянства и даже прочности окружающего мира, но этот мир рушился не только от землетрясения, но и от дуновепия ветра. Литература, которая рождалась в такой жизни, была трепетной, откровенной и в то же время надломленной глубинной ложью этого эфемерного существования. Потрясающие «Записки у изголовья» придворной дамы Сэй Сёнагон или «Непрошеная повесть» Нидзё, как бы обрамляющие эпоху Хэйан, во многом сходны: опи о тщетных поисках счастья и полном крушении в конце. Как отчаянно эти женщины строят свой маленький мир, как мечтают они о любви! Чудесно пишет об этом автор «Ямато моногатари»: «Однажды в дождливую почь он подошел к шторке двери ее компаты; она же, не зпая этого и так как дождь просочился внутрь, перестилала соломенную подстилку. При этом она сказала: Если бы Тот, кого люблю, Был дождем, который льется сюда, * Хэйап — официальное название столицы Японии города Кио то, означает «мир», «покой». 58 Не меняла бы я Свое ложе, на которое каплет вода» *. В этих коротких строчках все: и быт дворца, в котором люди отгорожены лишь шторками и ширмами, и соломенная подстилка, на которой спит придворная дама высокого ранга, и даже протекающая крыша. И главное — ожидание любви, столь часто тщетпое. И бесправие. Поэтически и горько пишет о нем, как бы предвидя свою грустную судьбу, великая писательница Сэй Сёпагоп: «Посадишь хаги и мискант, выйдешь любоваться их необычной красотой... И вдруг является кто-то с длинным ящиком и лопатой, у тебя на глазах начинает копать вовсю, выкопает растения и унесет. Как обидно и больно!.. Тебе не терпелось прочитать письмо, но мужчина выхватил его у тебя из рук, отправился в сад и там читает... Вне себя от досады и гнева, погонишься за ним, но перед бамбуковым занавесом поневоле приходится остановиться, дальше идти тебе нельзя...» Бамбуковый занавес той жизни был прочнее железных решеток. В дневниках писательниц эпохи Хэйан достигаются редкая даже для современной литературы искрепность и то сочетапие высокого и низкого, трагического и смешного, ничтожного и значительного, из которого складывается жизнь. Нигде в европейской средневековой литературе автор не пускает читателя в свою душу — японские писательницы первыми в мире позволили читателю слиться с автором... А впрочем, помните, что написала фрейлина Исэ тысячу лет назад? Душа, сказали вы. Но пичего особого В ней нет и пет. Ведь все находится в теле. Монастырь, нищета, безвестная смерть н забвение были уготованы этим женщинам. Много позже возник рассказ о последних годах жизпи Сэй Сёнагон. Когда опа покинула дворец и умерли все ее близкие, она оказалась никому не нужна. Как-то путник проходил мимо ее хижины. Оттуда выглянула изможденная старуха и крикнула: «Почем идет связка старых костей?» В европейской литературе средневековья автор чаще всего неизвестен либо не присутствует в повествовании. * Здесь и ниже — перевод В. Марковой. 59 О нем только догадываешься по косвенным признакам. Об этом пишут многие исследователи, изучающие особенности творческого сознания средневекового писателя, его отпошепие к своему труду. Для японской лирической прозы главное — сам автор. Ипое отношение к тексту у авторов исторических романов. А исторический роман в Японии в эпоху Хэйап был великолепен, и вершины его — «Повесть о доме Тай-ра» и «Сказание о Ёсицунэ» — служат по сей день основными источниками по истории XII века. Все наше дальнейшее повествование осповывается в значительной степени именно па этих книгах. И если дпевники фрейлин и поэтические сборники рож-депы в тиши дворцов, то исторические хропики игнорируют эту жизнь. Как писал академик Н. И. Конрад, «пет ничего более парадоксального в Японии, чем картина культуры этой эпохи: с одной стороны, блестящее развитие цивилизации, высокий уровень просвещения и образованности, роскошь и утонченность быта и обихода... с другой — огрубление нравов, иногда граничащее с одичанием, бедственное положение народных масс... Рядом стоят варварство и утонченность, роскошь и убожество, высокая образованность и невежество... Век самых разительных контрастов». Но именно это варварство и определяло историю Японии и в копечном счете судьбы всех — от обитателей дворца до последнего крестьянина. Для автора «Тайра моногатари», «Повести о доме Тайра», важнее всего поучение, мораль. Он готов пожертвовать деталями, опустить важпый исторический элемент, если тот не вписывается в концепцию. В отличие от скальдов, создателей скандинавских саг, он может остановиться в самый решительный момент, для того чтобы рассказать пришедшуюся к случаю историю из древнекитайской жизни или заставить героя произнести длинную и торжественную речь о смысле жизпи или ее быстротечности. В скандинавской средпевековой литературе скальд чаще всего один из воинов или человек, близкий к ним. Авторы же японских ромапов-хроник — горожане или профессиональные сказители, но не самураи. Опи никогда не забывают, что учат, не столько вознося хвалу самим героям, сколько воспевая на их примере великие истины буддизма. Скальд скуп на художественные приемы. Он говорит о том, кто куда пошел и кого убил. И почему убил. И что из этого вышло. Для японского автора всегда существует 60 природа во всей ее красоте и своеобразии, она небезразлична к событиям, и люди небезразличны к ней. В историческом романе нередки стихотворные вставки, призванные неожиданным парадоксом по-новому высветить героя, удивить читателя его неоднозначностью. Так поэзия создает иное, дополнительное измерепие. Мир скальда двухмерен. Мир японского писателя объемен. В историческом повествовании скандинав и японец документальпы. Они пе придумывают историю, опи следуют за ней. Но если для скальда история сама по себе достаточно драматична и увлекательна, то японский автор не может удовлетвориться этим. История порой недостаточно поучительна, в ней паказываются невинные и далеко пе всегда торжествует добродетель. И, признавая это, японский писатель все же впосит в историю коррективы путем отбора нужных ему событий и умолчания о тех, что противоречат его концепции. Поэтому норвежский «Земной круг» — достоверный исторический источпик, а «Тайра моногатари» следует использовать как источник по истории восьмидесятых годов XII века с оговорками. Война домов Тайра и Минамото, которая длилась четыре года с неремепным успехом, показана как прямая нисходящая липия: у Тайра поражение следует за поражением. О победах умалчивается. Злодей обречен судьбой, как в греческой трагедии, с первого акта. Удивительно, что более полудюжины великих произведений литературы было написано в весьма короткий промежуток времени — на рубеже XII—XIII веков. Могучий всплеск духовпой жизпи не ограничился какой-либо одной страной — оп охватил весь мир. Однако мы, как правило, пе замечаем, что эти великие творения были созданы современниками. «Хосров и Ширин», «Слово о полку Игореве», «Тайра моногатари», «Витязь в тигровой шкуре», «Земной круг», «Песнь о Нибелунгах» — доказательство того, насколько мы наивно спесивы, полагая, что сегодпя литература выше, чем восемьсот лет назад, потому что у нас есть телевизоры и мотоциклы. Поднимаясь из темных времен, пришедших вслед за падением античного мира, к зрелому средневековью, мир накопил столько интеллектуальной энергии, что родился протуберанец удивительной яркости. При этом, если в некоторых культурах, например в русской или грузинской, до нас дошли лишь 61 единичные творения гениев, воплотивших в себе творческие силы парода, то в других их сохранилось немало: «Повесть о доме Тайра» — лишь лучший из нескольких ромапов-хроник средневековой Япопии, а поэмы Низами — лишь наиболее высокие из вершин мусульманской поэзии. Но вернемся к драматическим событиям, разыгравшимся в конце XII века в Японии. Однажды в пригородной усадьбе собрались несколько вельмож, в той или иной мере обиженных домом Тайра. К ним присоединились некоторые самураи. Заговорщики призвали к себе на совет императора-ипока Госиракаву. Тот прибыл к ним и дал согласие участвовать в заговоре. Между тем тяжело заболел Киёмори. Ему как раз исполнилось пятьдесят лет — возраст для средневековья солидный. Он дал обет, что если выздоровеет, то покинет греховный мир и уйдет в монахи. Князь выздоровел. От обета отказываться было нельзя. Поэтому Кпёмори постригся в монахи, но от дел удалился не более, чем император-инок, и остался в своей усадьбе Рокухара. Таким образом, помимо императора-инока появился еще и правитель-инок. Страной правили два царственных монаха, и трудно было найти в Японии двух других людей, столь далеких от буддийского смирения. Приготовления к мятежу затянулись, ибо против правительства поднялись монахи одного из монастырей, не-довольпые тем, что император-ипок отказался наказать не поладившего с ними вельможу. Опи даже пошли на штурм Киото, и его с трудом удалось отбить, так как в столице было мало войск. Время шло. У некоторых участников заговора появились сомнения в его успехе. И сильнее всех они одолевали вельможу, назначенного командовать армией. Ночью, тайком главнокомандующий прибыл в Рокуха-ру и сообщил главе рода Тайра о заговоре и о том, что его вдохновитель — не кто иной, как император-инок. Киёмори созвал своих сыновей, а сыповей у него было семеро, да и впуки уже подрастали, поднял на ноги дворцовую стражу и приказал начальнику сыскного ведомства скакать к императору-иноку и заявить ему: «При дворе государя нашлись люди, задумавшие погубить род Тайра и ввергнуть государство в новую смуту. Всех заговорщи- 62 ков намерены мы схватить, допросить и поступить с ними по закону, а государь да не будет причастеп к этому делу». Затем отряды верных самураев схватили заговорщиков. Расправа была быстрой и, как было свойственно правителю-иноку, безжалостной. Воспользовавшись показаниями мятежников об участии в заговоре самого Госиракавы, Киёмори решил арестовать его и заточить в загородном дворце. Однако этому воспротивился его сын Сигэмори, который понимал, что такой поступок будет лучшим подарком врагам: поднять руку па императора было бы святотатством, которое лишило бы дом Тайра поддержки пейтральных феодалов и горожан. Киёмори отказался от своего замысла, и па несколько лет в стране воцарился мир. Шли годы, император Такакура вырос и стал, как утверждают, красивым юношей. И тут захворала его жена, дочь правителя-инока, которая была старше своего юного мужа па семь лет. Вскоре обнаружилось, что это не болезнь, что она просто-напросто ждет ребенка. Но беременность была тяжелой, боялись, что императрица не доживет до родов. В государстве поднялся переполох. Наследпик престола был очень нужен Тайра как залог их благополучия. В монастырях служили молебны за здравие императрицы, были помилованы и возвращены из ссылки некоторые второстепенные участники заговора. Когда это не помогло, правитель-ипок решил, что рождению внука мешают духи его врагов, погибших во время смуты двадцатилетней давности. Поэтому после консультации с покорным теперь Госиракавой был издан указ о возвращении императорского звания сосланному после смут и умершему в безвестности Сутоку, затем решено было умилостивить и дух министра Ёринаги Фудзивары, убитого самураями Тайра. В торжественной обстановке был обнародован императорский эдикт о присвоении покойному министру второго ранга Ёринаге звания главного министра империи. После этого придворному летописцу велели отыскать могилу Еринаги и довести эдикт до сведения его духа. Однако, когда тот приехал в деревню, возле которой двадцать лет назад стрела пресекла жизнь Ёринаги, обнаружилось, что самураи Тайра выкопали останки министра и разбросали кости вдоль дороги. Вот и пришлось при- 63 дворному летописцу зачитать эдикт траве, которая росла в придорожной канаве. Радикальные меры помогли. Молодая императрица родила младенца мужского пола. Наступил 1180 год—ему было суждено стать поворотным в истории страпы. Трудно установить точную последовательность событий, но вернее всего сначала умер мудрый Сигэмори — старший сын правителя-инока. Это был единственный человек, к мнению которого прислушивался Киёмори. Сигэмори заболел после того, как съездил па богомолье в монастырь Кумано. Впоследствии японские моралисты утверждали, что в монастырь князь отправился неспроста: он молил богов даровать ему смерть, чтобы не быть свидетелем злодеяний, совершаемых его отцом. Версия более чем сомнительная, потому что за годы, прошедшие после раскрытия заговора, никакими чрезвычайными злодействами правитель-инок не отличался, а суровость характера отца и его строгость в управлении страной вряд ли могли повергнуть Сигэмори в крайнее уныние. Возможно, то было отражением ходивших в столице слухов о неладах в семействе Тайра, а может быть, благочестивая выдумка авторов, желавших доказать доверчивому читателю, что даже близкие не одобряли поступков Киёмори. Сигэмори отказался принять знаменитого китайского врача, которого выписал отец. Мотивировал он это чисто патриотическими соображениями: «Мпе не хотелось бы быть обязанным жизпью какому-то иностранцу». Узнав о словах доблестного Сигэмори, правитель-инок прослезился и заявил: «Наша маленькая Япония — слишком тесное вместилище для столь великого духа». После этого вернулся к себе в усадьбу и больше сына не навещал. На восьмой депь болезни князь Сигэмори умер, оставив пятерых сыновей, старшим из которых был весьма популярный в японской истории Корэмори. После смерти сына правитель отбыл в дальние вотчины, и несколько недель о пем не было слышно. Внезапно разнеслась весть, что Киёмори Тайра возвращается в столицу во главе нескольких тысяч вооруженных солдат. Трепетавший от страха император-инок Госиракава послал к Киёмори мопаха, который был причастен к заговору, но уцелел, потому что заговорщики его не назвали. Приехав утром в усадьбу Киёмори, монах уселся у веранды в ожидании, когда его примут. Ему пришлось просидеть целый день. Лишь поздно вечером князь Тайра принял монаха и изложил ему свои претензии к Го-сиракаве. Во-первых, император-инок но соблюдал траура по •Сигэмори и еще до истечения срока траура устроил ¦праздник с музыкой. Во-вторых, отобрал у сыновей Сигэ-¦мори земли, которые были за службу подарены ему на "вечные времена. В-третьих, отдал высокую должность пе 'зятю Киёмори, как было договорено, а сыну своего канцлера Мотофусы. К тому же Киёмори напомнил об участии императора в заговоре. Когда монах пересказал эти слова императору-иноку, тому нечего было возразить: обвинения Киёмори были справедливы. На следующий день по распоряжению правителя-инока сорок три высокопоставленных чиновника были лишены должностей, канцлер Мотофуса сослан. Еще через четыре дня наступил последний акт драмы. С утра самураи окружили дворец императора-инока, и разнесся слух, что опи намерены сжечь заживо всех его обитателей. Госиракава сидел в тронном зале и ждал смерти. В зал вошел Мунэмори, второй сын правителя-инока, ставший теперь наследником. Он был в латах и шлеме. — Носилки ждут у дворца,— сказал он.— Прошу вас немедленно пройти туда. — Но я пе знаю за собой никакой вины! — попытался возразить император-инок. — Вам ничто не грозит,— ответил Мунэмори.— Вы сейчас проследуете в загородную резиденцию. И будете там находиться, пока в государстве не наступят тишина и порядок. Лишь один слуга да старуха кормилица осмелились сопровождать императора-инока. Там, оторванный от всех, оп проводил месяц за месяцем. Грустную картину этого заточения рисует «Повесть о доме Тайра»: «Миновала уже половина зимы, лишь громкий посвист зимней бури в горах доносился в усадьбу, да ясным светом сияла луна в заледеневшем саду. Снег плотной пеленой заносил сад, но никто не оставлял следов на белом покрове; пруд сковало льдом, исчезли птицы, прежде стаями летавшие над водой... Морозной ночью издалека чуть слышно долетал к изголовью веявший холодом стук 3 Заказ 3473 65 валька, да па рассвете за воротами раздавался в отдалении скрип повозок, ломавших хрустевшие под коле-самя льдипки. По дороге спешили путники, ступали вьючные лошади — это зрелище жизни, по-прежнему совершавшейся в бренном мире, павевало печаль на государя. Вооруженные до зубов воины днем и ночью сторожили ворота». Той же воспой 1181 года наступила очередь юного императора Такакуры. Его пе спасло даже то, что он был женат на дочери правителя-инока. Тому были известпы связи Такакуры с враждебными вельможами, влияние на него Госиракавы. Император Японии должен был быть абсолютно послушен дому Тайра, а этого можно было достичь лишь одним — сменой императора. Ведь Антоку, сыну Такакуры, внуку Киёмори, уже исполпилось три года. Возраст достаточный, чтобы стать императором. На Японию обрушилась новая весть: Такакура добровольно отказывается от престола в пользу своего сына. Это еще более усилило раздражение феодалов, угрюмо сидевших в своих поместьях. Три драгоценности — священный меч, священное зеркало и священную яшму — перенесли в новый дворец, а Киёмори и его жена были провозглашены дедом и бабкой императора. Такакуре дозволено было отправиться на богомолье и даже навестить опального отца. Отныне в Японии три императора: дед, отец и внук, но ни один из них пе правит — правит Киёмори Тайра. Чем. безмернее становилась власть старого правителя-инока, тем сильнее росли ненависть к нему и готовность к сопротивлению. Процесс был необратим, какие бы жестокие кары ни обрушивал Киёмори па пепокорных. В Киото, на Третьей дороге, стоял скромный дом прип-ца Мотихито, второго сына Госиракавы. Престол по праву должен был в свое время достаться ему, а не его младшему брату. Но Тайра никогда бы не допустили, чтобы Мотихито стал императором: он не приходился им родственником. Принц играл на флейте, занимался каллиграфией и писал стихи. Так он дожил до тридцати лет. В тот год, когда Киёмори заставил отречься от престола Такакуру, к принцу Мотихито приехал гость — бывший вельможа третьего ранга, а ныне монах Кримаса Минамота. Монах принялся уговаривать принца возгла- вить восстание против Тайра. Он сообщил, что многие вельможи только ждут сигнала, чтобы подняться против Киёмори, но у них пет знамени, нет человека императорской крови, вокруг которого можно было бы собирать войска. Ёримаса доказывал принцу, что в восточных и северных землях у врагов Тайра есть надежные замки, верные самураи. Принц колебался, но в конце концов дал себя уговорить. И подписал манифест к вельможам и феодалам с призывом подниматься на войпу против Тайра. Ёримаса отправился с манифестом па восток, где жили его родственники и друзья. Теперь у них был документ, который давал моральное право более не подчиняться правителю-иноку. Первым делом Ёримаса отвез манифест скрывавшемуся на севере Ёритомо, старшему сыну погибшего за двадцать лет до того вождя клана Минамото. От пего поехал по соседним замкам и усадьбам. Поездка монаха из рода Минамото не прошла незамеченной. Губернатор северной области, верный вассал Тайра, дознался, что Ёримаса остановился в большом монастыре, где подстрекает к бунту мопахов. Он решил разгромить заговор в зародыше, собрал тысячный отряд и бросился к монастырю. Но об этом стало известно нескольким феодалам, уже читавшим манифест,— они реагировали очень быстро: тут же отправились к монахам на помощь. И когда войско губернатора прибыло под стены буддийской обители, там уже собралось более двух тысяч защитников. После трехдневпого боя губернатору пришлось отступить. В те дни в холодном доме императора-инока Госира-кавы вдруг появился целый выводок хорьков. Они носились по комнатам, громко пища. Госиракава не на шутку перепугался и послал письмо об этом главе ведомства астрологии и гаданий. В то время гадания были столь же обычны, как сегодня прогнозы погоды. И прорицателям верили так же умеренно, как синоптикам сегодня. Верному слуге удалось ускользнуть из усадьбы и получить ответ в ведомстве. Ответ гласил: «В ближайшие три дня вы испытаете сначала радость, а потом горе». Как утверждают современники, предсказапие сбылось. Радость последовала па следующий же день: Киёмори смилостивился и разрешил императору-иноку вернуться в столицу, но не во дворец, а в дом покойной императрицы, под строгую охрану. Но тут же Госиракава узнал горе- 67 стную весть: его сын, принц Мотихито, возглавил заговор против Тайра и отдал приказ о его аресте. Принца успели предупредить, и он, переодевшись в женское платье, бежал в обитель Трех Источников. Монахи срочно вооружились, пачали копать рвы и сооружать колючие изгороди вокруг монастыря. И в тот же день отправили гонцов в соседние мопастыри с призывом прийти па помощь. Но откликнулись лишь монахи одного из крупных монастырей в Наре. И, понимая, что его убежище находится слишком близко к столице, припц вместе с пришедшим ему на помощь отрядом Минамото решил укрыться в этом монастыре. Войско Тайра догнало отряд принца у реки. Повстанцы успели перебраться на другой берег, а мост — разрушить. Пока воины Тайра переправлялись через реку, Еримаса Минамото отрядил тридцать всадников и приказал им доставить принца в Нару. Имея в своих рядах принца, Минамото могли рассчитывать на поддержку монахов и старой знати. Но один из самураев Тайра, увидев, что принца нет среди воипов Минамото, кинулся по дороге в Нару, и его отряд настиг Мотихито. В завязавшемся коротком бою принц был смертельно ранен стрелой, и ему тут же отрубили голову. Семь тысяч монахов из Нары, которые выступили па помощь Мотихито, опоздали к месту последнего боя на несколько мипут. Узнав о гибели принца, монахи повернули обратно. Киёмори никогда не забывал обид. Страна замерла, в ужасе ожидая кары. И опа обрушилась на обитель Трех Источников, которая дала приют принцу Мотихито. Целый день мопахи сопротивлялись войску Тайра, лишь ночью, в полной темноте, самураям удалось ворваться в монастырь и поджечь его. Сгорело шестьсот тридцать семь строений, «славпых красотой и древпостью». Было уничтожено книгохранилище — более семи тысяч свитков, погибли две тысячи статуй. Многие монахи были убиты, некоторых отправили в ссылку, а настоятеля и старших монахов, как сообщается в летописи, «лишили сана и передали в руки чиновников сыскного ведомства». У Киёмори пе было оснований полагать, что мятеж был инспирирован Госиракавой, но оп был уверен, что зараза шла от императорского семейства и клана Минамото, 68 от вельмож, от монахов, окруживших Киото своими монастырями. Старому князю всюду чудились враги: к старости тираны всегда испытывают страх, и, чем ближе копец их земного пути, тем более они бесчинствуют. И множат врагов — не столько для себя, сколько для потомков, которым и приходится расплачиваться за их злодеяния. История разнообразна, она никогда в точности не повторяется, но как похожи ее трагедии, словно никто и никогда не способен научиться на горьких примерах! Киёмори никогда не любил Киото, даже свою пригородную усадьбу Рокухару, и при первой возможности уезжал в дальние поместья. Там ему, выросшему в горах, было вол